Плот у топи
Шрифт:
«Доброе утро, большой хер», – подумал я и пошел на кухню, заболтать по душам с соседкой, которая, собственно, и была владелицей квартиры. Комнату сдавала, чтоб было на пивко.
Разговор: минский андеграунд, в СПб люди лучше, сплошная скукота везде – обычные темы для ознакомления с нынешней богемой. Питер ваш, кстати, задолбал. Скукота и там, если вы с пивом и дредами. Если вы с пивом, дредами и вегетарианец, вас нужно убить.
Пиво вызывает легкую тошноту, богема или Питер, но 30 минут беседы – и я назад в комнату, ковырять гитару – теплое уютное дно для парня с юношескими травмами и нежеланием идти на компромисс с совестью и одногрупницами ради недолгого хмельного секса.
Когда все свободное время
Милей мне и Минск. Бездушный городище, центр – сталинский ампир, все дела, и туча хрущевок да прочих «-евок» вокруг центра. Грузное животное, а не город. Если бы там по известной модели сравнения жили сто человек, то 70 были бы наркоманами, 70 пенсионерами, 70 приезжими студентками, которые сосут наркоманам по любви, а пенсионерам за валюту. Итого: три демографических круга, пересекающихся в центре. Где-то в этом центре находился и я в то утро, проснувшись и не врубаясь, то ли чаю попить, то ли отсосать самому себе.
Вообще-то Минск куда милее, да и я не совсем уж обдолбок: в Штаты собирался через пару месяцев – Work and travel, программа для граждан бедных стран, из которых пора валить, по мнению того, что при Куприне называлось студенчеством. Теперь эту биомассу сложно прозвать, чтобы попытаться, мне пришлось бы отсосать самому себе. Этим утром.
Я частенько доходил до состояний, когда закончить мысль было сложно, когда слова самовольно менялись местами, как в той игре, где дети бегают вокруг стульев, которых на один меньше, чем участников, и неудачник не занимает свое место после сирены и идет гулять. Но в это утро нах…й ушла вся моя голова, насилуемая месяцем алкоголя и наркоты, по уже известной мечте отсосать себе я не смог, но пенетрация была, точно говорю.
Паника. Кумар. Увядание. Зеленые человечки с маленькими сиськами.
Кидаю вещи в большую крестьянскую сумку, звоню прекрасной девушке, любившей меня всем, что внутри и снаружи, говорю, что все, конец, меня не жди, кричу Борису, чтоб помог закидать вещи в сумку; у барыги, что сидит с ним на кухне покупаю, пять плюх гаша – рефлекторно затариваюсь порциями для мягкого, безболезненного спрыга; выбегаю в магазин, покупаю кошелек – впервые не знаю зачем, может, собирался стать менеджером или типа того; складываю туда курево – не зная тогда еще, что господа полицейские первым делом, заподозрив торчка, смотрят кошелек. Берите на вооружение. Плюхи там, остатки денег, зажигалка Zippo в другом кармане. Бензин для нее с собой не беру – обливаю им студенческий билет, уложенный умирать в ванной, поджигаю зажигалку, подношу к студаку – раз-два-три-четыре – чуть полголовы не пожарил.
Вокзал. Поезд.
Четыре часа в поезде до Бреста могут тянуться, как жизнь клерка. Думал о Кате.
Катя. Рыжая шальная мадмуазель. Насколько мужской мозг подлая штука, глазами видишь лямбду: бесконечные оправдания глупыми цитатами девки для девок, растивших розу не для тебя, кретина; рэп какой-то – не «Кровосток». Все видишь, а мозг – собака, ответчик непригодный, враг, из которого свисает, пуская слюни второй враг, превращая все это в милости и поводы для безобидных шуток. Хорошо хоть шутки не выходят безобидными. Джентльменов, потакающих Катям, достаточно и без меня. Плодятся. Лопату им да тачку, долдонам, кастетом в торцы, мычалам. Щурятся морды мыльные, хихикают прихвостни,
Вот что еще в голову дало. В субботу, шестью годами ранее, садясь в пригородный автобус «Радуга», нюхая потных дачников, старость, почти смерть, бабушек с усиками, одинокими волосяными солдатами на подбородках, я ездил к папке. Мать он оставил, когда мне было одиннадцать, презирать его я не додумался – большой он, с сильными красными руками, довольной харей и развалистой походкой. Когда взрослые женщины болтали про то, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны, я с гордостью вспоминал отца, улыбался, типа банан жду от взрослых женщин. Только я приезжал, в мой живот залетали свежие и, нужно признать, крайне грамотно сделанные мюсли, в печи уже пузырился и темнел кусок мяса, как из мультиков, литой такой, никаких аксессуаров. Из старых колонок музыкального центра рубали «Цепеллины», Deep Purple. Стены белые, а после заглатывания пацанского куска мяса – озеро, с пробежкой до него и металлической лестницей у берега, как в фильмах про топовых советских писателей, на дачах, крошками скинутых им со стола партии, подымающихся по этой лестнице к молодой красотке, подающей халат, челяди, сидящей по шею в воде, грея морду, ожидая нового приказа барина. Или чего счастливее – поднять трубку, услышать, что на том проводе говорят что-то про Швецию, Комитет, королеву, премию. И подбежать к барину и крикнуть, что Нобель его, мать его, его Нобель – черта с два.
После озера мне перепадало пиво. Будь я в силах получить сегодня от чего-либо кайф, сходный с целой бутылкой пива в одинадцать (а, ну и остаться живым еще лет 20), я бы бежал за этой штукой, спотыкаясь и падая от банальной торопливости и перевешивания верхней части туловища, как часто в детстве бывает. И побегу, кстати. Есть такая штука.
Брест. Дом.
***
Прибыл – кач: чистая белая комната, наконец-то не съемный клоповник, деревья за окном родные, мертвые деревья, которые я всю жизнь видел. Обед свежий. Кровать, монитор, старые друзья. Как там? Экзистенциальное поражение – не знаю: мягко, тепло, сытно. Смешнее было бы только заделаться клерком. И заделаюсь – вполне себе радикальный ход.
Старые друзья ожидаемо постны, родной город ожидаемо старый, родная мать стареет и ожидаемо не рада моим старым друзьям, погуливающим мое тело по местам боевой славы: дворы, набережная, пиво, бары, дворы, гитара, пиво, старые дворы, старое пиво, старая гитара. Пофлешбечил – пора охотиться за чем-нибудь свежим, то ли девку найти, то ли повеситься.
Раздал остатки курева старым, один из них отправил меня в бездны сети – работу искать, мол, чтобы клерком не быть, в интернет-индустрии: свобода, спортивки, пиво на работе, старое пиво, старые спортивки – офисный планктон без офиса. CEO, COO, CMO – что угодно, парень, только ненастоящий алкоголик может новомодными способами себя наколоть, клерк ты, и рыльце у тебя в нефтепроводе.
Номер щуплого Бориса я не записал. Обычный вечер мы проводили, поигрывая велвет андеграунд в притихшем свете, часов по пять брынчали и отрубались в полутьме, следующий день проводили в выполнении каких-то обычных действий со своим телом, типа чтоб не загнить по углам комнаты, и возвращались к привычному и любимому занятию. Как-то интуитивно я понимал, что, в каком бы месте планеты ни находился, найти Бориса можно лежащим на полу рядом, на кухне или отсутствующим часа пол – время до барыги и назад. Облом вышел, для связи в новом дивном мире этого недостаточно, потерял я в лице Бориса единственного человека, который не видел противоречия между нашей запойной буржуазностью и бедностью, красивой итальянской эротикой по вечерам и хардкор-концертами в барах типа «Свинячий глаз». Борис, ходили слухи, стал бродячим музыкантом в Европе, продолжил наше дело – монетизировал. Я его так и не обнаружил.