Плот у топи
Шрифт:
Осадок «что-то именно в то мгновение произошло», не покидал его до самого конца пути. Что-то плохое приключилась, но не с ним, а с другими, и именно в том месте, где молодого парня одолела невыносимая боль.
Крэ справлялся с почтой быстро и аккуратно. Раздражали только электронные очереди. Фойе главного почтового зала представляло собой настоящий собор с огромным куполом, под сводом которого часто летали голуби и скворцы. По кругу размещались кассы, столики для посетителей с образцами заполнения всякой чепухи, пластмассовые стульчики для ленивых и бомжей, а также массивная колонна в центре, увешанная со всех сторон громоздкими мониторами. Нечеловеческий голос свыше называл номера
– Билет Номер Двести Восемьдесят Шесть. К окну ШЕСТЬ!
И в адское мгновение безликий путник вскакивал со своего стула, ошарашенный совпадением своего номера, бросал испуганный взгляд на монитор, машинально проверяя, верно ли он все расслышал, и кидался к кассе, как жалкий лев к куску мяса в клетке.
Электронная очередь тянулась до ужаса медленно. Так невыносимо тянется время ожидания в камере задержания или в палате психиатрических больниц, в охотничьем капкане в предчувствии неизбежности смерти. Крэ ненавидел табло, железный голос и время. Он придумывал свои способы избегать тупого изнеможения в очереди. В подкладку пальто он постоянно клал книгу как раз для подобных случаев. Он презирал безвыходное безделье в вагоне метро, в очередях и при малейшем ожидании старался скоротать пытку чтением литературных произведений. Но всякое чтение на главпочтамте вызывало у Крэ омерзение, так как постоянно приходилось отвлекаться на голос или мерцание электронного табло. Нужно было постоянно отрывать взгляд от строк, чтобы не пропустить свою очередь.
Крэ развлекался по-другому. Он доставал огрызок карандаша и ставил в тексте книги номера, названные именно в том месте, на котором его чтение прерывалось остопи…девшим голосом. Цифры назывались невпопад, ведь разные кассы производили различного вида обслуживание. Затем курьер уже дома или в офисе монтировал свои записи по порядку. И получались очень забавные куски.
662. Нет, ну тут же где-то лежат пятнадцать франков, и, хотя всем на них уже наплевать, в конечном счете их уже никто не получит, они превращаются в какую-то мистическую цель, и люди, вместо того чтобы прислушаться к голосу разума и забыть об этой мистической цели, подчиняются обстоятельствам и продолжают бессмысленную резню. Пошли, Хрюндель! 663.Тряся брюхом, прислюнявила эта дебильная тварь. Портрет моей бывшей девушки (явно не по тематике) со свисающими по роскошным болотного 664. цвета длинным волосам-лианам ядовитыми ящерицами и безобразными змеями. И на последней – два безликих человека на фоне мишени, цифры в кружках которой заменяют соответствующие 665. иероглифы. 666.
БИЛЕТ НОМЕР ШЕСТЬСОТ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ! К ОКНУ ТРИНАДЦАТЬ!
Брутальненько, подумал Крэ.
К восьми часам вечера брутальный курьер добрался до своей комнаты. Выглядело жилище Крэ удручающе. Грязные окна с паутиной вместо тюлей, переполненная пепельница под раскладушкой, пустые бутылки из-под водки и вина. Запах тухлых пингвинов и городских помоев. В углу слева от проигрывателя валялась полная бутылка спирта.
Крэ не снял пальто, не разулся. Он закурил бычок, плюхнулся на незаправленный раскладон и включил телик.
– Сегодня вечером были расстреляны виновники теракта в столичном метро Дмитрий Иванов и Вячеслав Петров… – вещала диктор телевидения.
Крэ мигом выдернул шнур из розетки. Изображение и дикторша мигом пропали и засосались эфирной клоакой.
Них…я себе! Как быстро! Как быстро у нас в стране решаются все дела! Крэ налил спирту в грязную алюминиевую кружку и залпом выпил.
Я точно знаю, казнили невиновных. Расстреляли Каина и Авеля. Адама и Еву. Еника
Убейте и меня! Крэ снова налил спирту. За вас, ребята! За тебя, Любая Краіна! Квітней, старуха! Все панк-рок!
Крэ чуть не поперхнулся. Он расстелил коричневый плед с тигром, в обуви залез на свою шконку, налил себе еще стопик, выпил и закурил. Брутальности моей не было предела, но теперь нет никакого смысла что-то менять и двигаться вперед. Самосовершенство в стране Палачей? Саморазвитие в стране Прохиндеев и Убийц? Позвольте!
Крэ заснул. На следующее утро он пошел в универсам и купил еще три бутылки водки. В Корпорацию он никогда больше не приходил. Целыми неделями он пил водку, читал Евангелие от Матвея и питался супом из квашеной капусты.
Такой он мертвый гордый малый, этот Крэ! Бывший Брутальный Курьер!
Анастасия Соломина «Amygdala»
Когда эта черная дыра появилась, она была не больше родинки, всего лишь пятнышко под ребром, легкие толчки боли, одышка на лестнице. Зимнее солнце ослепило, отразившись от изломанных снежинок, вскружило голову и не дало дойти несколько шагов до аптеки. Шатаясь, я вернулась домой и позвонила матери. Пока я ждала ее, спешащую с другого конца города с сумкой лекарств и фруктов, я заметила под левой грудью эту маленькую темноту.
Обычно черные дыры поглощают все окружающее. Эта же исторгала. День за днем я наблюдала за ее непрерывной работой, за выползающей из нее дрожащей пустотой. Куда бы я ни пошла, пустота цеплялась за мою тень, раздувая ее до исполинских размеров. Может, это она и пугает меня, мое изуродованное отражение, а не люди? Люди, которые если и не безобидные, то по крайней мере безразличные? Я не знаю.
Раньше это иногда случалось в метро по пути на работу. Бесконечный спуск в тоннель, делающий бегство в случае опасности практически невозможным. Толпы спешащих людей, спертый воздух и пронизывающий сквозняк. А еще этот шум – из-за него не слышно даже собственного голоса. Железо лупит железо, как будто колеса ненавидят рельсы, а моторы и шестеренки испытывают невыносимую боль и пытаются заглушить ее воем и стонами.
Наконец, оглушенная и раздавленная, на подгибающихся коленях, в ожидании очередного приступа я пробивалась на свежий воздух. Но вот уши закладывает, в горле пересыхает. И прозрачная рука ложится мне на плечо; я не смею обернуться, ускоряю шаг, но она гладит меня по голове, и я не могу избавиться от мысли, что сейчас закружится голова и я упаду, и неприветливые женщины в спецодежде побегут мне на помощь, тихо проклиная меня за то, что отвлекла их от важного разговора; или кто-то начнет недвусмысленно тереться о мою ногу, а я не смогу пошевелиться и крикнуть: «Отстань, извращенец!» – от тяжести неловкости и стыда. Нет, я не хочу падать, не хочу терпеть! Я никому ничего не скажу. Не смотрите на меня, пожалуйста, не замечайте меня! Я всего лишь хочу сегодня вечером вернуться домой. Я не нужна вам!
Я так и не смогла понять, быстрее или медленнее стало двигаться время. Но что-то в его ходе изменилось. За ним стало невозможно следить при помощи часов и календарей – оно просто ускользало от их грубых прикосновений. Мое время превратилось в биение сердца. Девяносто три удара – это минута.
Простуда гостила в моем теле все чаще. Просыпаясь в холодном поту, я поднималась с кровати и не могла пойти в ванную, не включив сначала свет во всей квартире. Потом я просто перестала его выключать. Перестала ходить в магазин. Перестала ездить на работу.