Пленники
Шрифт:
В пустынной улице резко завыла сирена. На выстрелы подоспела полицейская машина. Из нее выпрыгнуло восемь человек. Укрывшись за толстыми стволами тополей, они несколько минут обстреливали дом автоматными очередями. В доме, затаившемся в глубине сада, по-прежнему царила тишина.
Двое полицейских, согнувшись, побежали вдоль забора, чтобы обойти дом со стороны.
Через изгородь полетели гранаты. Одна взорвалась перед самой калиткой, ворота упали. За слепящей вспышкой открылась черная тьма двора. Пронизывая ее пулями, полицейские
Дверь была открыта настежь. Непрерывно стреляя (где-то со звоном посыпались стекла), первый смельчак проскочил в комнату, следом вбежали и другие. В доме никого не оказалось.
Только в спальне они вытащили из-под кровати двух человек, обезумевших от страха старика и старуху. Старик с растрепанными волосами дико смотрел на ворвавшихся в комнату полицейских. Один из них ткнул его в бок прикладом:
— Попался, собака!..
В дверях вырос капитан Пельман.
Направив свет электрического фонаря прямо в лицо старика, он удивленно воскликнул:
— Так вот вы кто, доктор Харченко!
Харченко испуганно лепетал:
— Я… я ничего не понимаю!.. Кто тут стрелял?..
— Молчать!
Пельман с размаху ударил его. Потом распорядился:
— Обыщите дом!
— Кто бросил гранату? — повернулся Пельман к жене Харченко.
Старуха была в полуобморочном состоянии. Вытаращив глаза, она молча смотрела на вооруженных людей.
— Мы ничего не знаем!.. — бормотал старик. — Был взрыв. Мы решили, что началась бомбежка, кинулись под кровать…
Пельман кивнул:
— Взять их!
Стариков выволокли на улицу. Начался обыск дома. Осмотрели все шкафы, переворошили постели, перевернули мебель. Один из полицейских нечаянно опрокинул большую вазу — ваза разбилась.
Пельман рассердился:
— Руки у тебя или крючья? Осторожнее! Ничего не трогать!
В комнатах ничего подозрительного не обнаружили. В полуподвале громоздился всякий хлам: рассохшиеся бочки, пустые рамки с остатками сот, старая посуда, сломанные шкафы, стулья, жестяной фонарь, какие-то доски.
Пока перебирали этот пыльный хлам, прошло около часа. Затем занялись осмотром кухни, коридора, сараев.
У стен сарая были набросаны в кучу наколотые дрова. Пельман распорядился разобрать их. Под дровами оказалось старое разбитое кресло. В сиденье, между ржавых пружин и клочьев ваты, нашли четыре пистолета, восемь гранат и патроны. Кроме того, в сарае обнаружили корзину с отпечатанными листовками.
Пельман по одному пересмотрел пистолеты немецкого «Вальтера», пересчитал гранаты, прочел заглавие одной из листовок и приказал отнести все в машину.
Оставив в доме Харченко часового, он сразу отправился в комендатуру, чтобы позвонить о происшествии в вышестоящие инстанции.
На следующий день в городе начались повальные обыски и аресты. Людей хватали по малейшему подозрению.
Тюрьма была забита. В
Наконец-то Оник дождался собеседников. Первым был поляк, но по-русски он знал мало и был к тому же молчалив. Оник пытался расспросить, за что его арестовали, но ничего не добился: поляк мрачно сидел у стены и только вздыхал.
К вечеру в камеру втолкнули еще двоих. Оба были украинцы, один худой, средних лет, второй помоложе, оказавшийся очень общительным. Оник быстро с ним разговорился и с изумлением выслушал рассказ о ночной осаде дома Харченко и об аресте самого доктора.
Все это казалось очень странным. Ведь его, Оника, обвиняли в попытке нападения на Харченко. Значит, теперь у него было за что уцепиться, чтобы отвести от себя обвинение. Но кто же тогда этот Харченко? Неужели не тот, за кого его принимали, неужели он маскировавшийся партизан? Могло быть и так!.. Оник представил себя старику как дезертира из советской армии. Почему Харченко должен был пожалеть его? Но ведь вместе с ним был и Гарник, который держался, как настоящий советский человек. И почему доктор отказался помочь еврею-юноше? Кто бы его стал обвинять, если бы он оказал ему врачебную помощь?
Сколько ни раздумывал над этим Оник, ничего не мог понять. Какая-то темная загадка!..
Мрачный поляк неожиданно спросил у Оника:
— Ты русский?
— Нет, армянин.
— Армянин? До сих пор я у нас ни одного армянина не встречал. Как ты тут оказался?
— Как видишь, нашли и привели сюда, чтобы не потерялся.
— А за что привели? — спросил пожилой украинец.
— Откуда мне знать? Сказали, будто мой друг — хотел бы я увидеть этого «друга»! — собирался… как это?.. совершить террористический акт против врача Харченко.
— Этого Харченко сегодня ночью забрали…
— Да, слышал. А за что?
— Не знаю.
Помолчав, Оник начал напевать под нос себе грустную песенку.
— Это ваша песня? — снова заговорил поляк.
— Угу!..
— Хорошая песня! — вздохнул он.
Воодушевленный похвалой, Оник спел «Дни неудач». У него был высокий, приятный голос, он любил петь.
В замочной скважине щелкнул ключ, дверь открылась. В камеру заглянул солдат.
— Кто пел?
Поляк, знавший по-немецки, перевел вопрос.
— Это я, — сказал Оник. — А что, разве нельзя? Меня не предупредили об этом.
Часовой улыбнулся:
— Можно… Еще песни знаешь?
— Много знаю.
— Пой!..
Оник запел. Перебрав немало армянских песен, он перешел на русские. Его голос был слышен, по-видимому, в других камерах. Из глубины коридора подошли еще двое часовых, стали около двери и, улыбаясь, слушали распевшегося заключенного. Но когда Оник затянул «Широка страна моя родная», ему неожиданно начал вторить в какой-то из камер срывающийся женский голос. Немцы сунули Онику сигаретку и захлопнули дверь. Очевидно, петь больше не следовало.