Пленники
Шрифт:
Хозяйка дома и ее две дочки заботливо за ним ухаживали.
Навещал Оник. Прошло несколько дней, он успокоился и стал выходить на работу. Видимо, Харченко, не посмел донести на них.
Каждый день Оник приносил Гарнику обед. И вскоре заметил, что в доме голодал не один Гарник.
— Я буду приносить тебе двойную порцию, — предложил Оник.
— У них нет хлеба.
— Сказал бы раньше. Стефа раздобудет карточку. Их ведь в типографии печатают. Стефа все сделает, стоит только лишь намекнуть.
Оник улыбнулся и понизил голос:
— Скажу по секрету: она влюблена…
— В кого же?
— Туговат ты, братец, на соображение!
— А ты как? Ты ее любишь? — Гарник испытующе посмотрел в лицо товарища.
— Представь себе, — да. С первого дня она на меня смотрела как-то особенно. Я тогда же себе сказал: тут что-то есть, Оник. Но сделал вид, что ничего не замечаю. Думаю: не поддамся! Мать узнает — ну, беда!.. «Бессовестный, скажет, человек! Тебе моего крова мало — ты еще к моей дочке руки тянешь!». И чем больше я сдерживал себя, чтобы не давать ей повода, тем больше девушка влюблялась. А в тот день, когда вы ушли сюда, Стефа меня поцеловала!
— Тебя?
— Ага! А чему ты удивляешься? Будто я так нехорош, что меня и поцеловать нельзя? Вид у нас, конечно, не очень парадный. Но ведь из плена идем. Видел бы ты меня до войны: даже начальник Ленинаканского вокзала не умел так одеться, как я!..
— Я ничего про это не говорю, Оник. Только спрашиваю: она тебя поцеловала?
— Немножко она, немножко я, — подумав ответил Оник.
Гарник засмеялся, показав красивые белые зубы и стал еще красивее и симпатичнее от этого. Всегдашняя хмурость сошла с его лица.
— Дело твое табак, братец! — усмехнулся Гарник.
— И не говори! Если бы не война — женился бы сразу. Где я найду себе такую девушку, как Стефа?
Их разговор был прерван — пришел наведаться Дмитрий.
Настроение у него было приподнятое, — он уже несколько дней работал на водочном заводе и, как видно, устроился там неплохо. Язык у него заплетался.
— Ребята, и что за человек Великанов! Я приглашаю его работать к нам: пей, Ваня, сколько хочешь, и закусить чем найдется. Так нет, не идет! А вина там целые бочки…
Гарник возмущенно сел на постели. Одеяло сползло с его худых плеч, обнажив волосатую грудь.
— Ты что же, Дмитрий, всю войну думаешь просидеть на этих бочках?
— Что ты за человек! — развел руками пьяный гость. — Будь мудрецом, как я: сегодня, к примеру, я сижу на водочной бочке; завтра, возможно, буду сидеть на пороховой. Фашисты — это сволочи, подлецы. Они ни мне, ни тебе не дадут жить. Эх, об одном мечтаю — хоть разок увидеть бы ихнего Адольфа!..
— Тише, ты! Разошелся! Соседи могут услышать.
— Плевать! Я не боюсь, пусть все слышат. Они-то сами разве не понимают, что Гитлер — зверь,
Оник поднялся.
— Давай-ка лучше по домам. Гарнику нужен покой. Завтра я к тебе приду, Гарник. И Стефу приведу.
— Как там, на работе, все тихо? — спросил, прощаясь, Гарник.
— Все в порядке.
— Вот видишь: говорил я тебе, что старик струсил.
Однако ближайшие дни показали, как жестоко ошибся Гарник.
Однажды утром, не успел Оник надеть свой фартук и колпак, на кухне появились трое полицейских. Один из них говорил по-русски. Вскинув револьвер, он крикнул:
— Руки вверх!
Оторопевшие Оник и Марья Андреевна подняли руки. Над котлами клубился густой пар. Третья повариха, пожилая женщина, наклонившись над плитой, старалась разглядеть пришельцев. Полицейский рявкнул на нее:
— Стрелять буду! Руки вверх!
Руки у нее были в тесте. Они тряслись, и мука сыпалась с них.
— Ты повар-армянин?
— Я, господин начальник, — ответил Оник, начиная понимать, в чем дело.
— Взять его. Обыскать!
Второй полицейский обшарил карманы Оника — они были пусты.
— Где оружие? — последовал вопрос.
— Вот оно! — Оник показал на черпак.
— Молчать!.. Связать его!
Онику скрутили за спиной руки.
Потом начали обыскивать кухню. Обшарили все углы, высыпали из мешков на пол картошку, горох, лук, муку. Ничего не нашли, но тем не менее Оника увели.
Марья Андреевна не знала, что предпринять. Она сразу догадалась о причине ареста. Ясно, что это работа Харченко. Но ведь, значит, полиция разыскивает и Гарника?! «Схватят, непременно схватят! — подумала она. — Надо сейчас же предупредить его и Великанова».
Но если она выйдет сразу — это обязательно вызовет подозрение. А дожидаться конца рабочего дня было невозможно. Она суетилась по кухне и все падало у нее из рук.
Пожилая повариха все тараторила:
— Сердце-то у меня так и зашлось, так и зашлось!.. Смотрю — в меня сейчас стрельнет. Ой, батюшки! А наверное, что-то есть, зря руки вязать не станут…
— Ничего нет! — прикрикнула Марья Андреевна. — Оник очень хороший парень.
— С виду бывает и разбойник иной хорош. Как его узнаешь, чем дышит человек?..
Уборщица убивалась больше всех.
— О, господи! Ну, что он сделал худого? Работал себе и работал. Сразу видать, добрый, честный человек. А этот… закричал: кто повар-армянин? Обозвал его, что ли? Что за слово такое — армянин?
— Эх ты! Нация есть такая, — пояснила пожилая повариха.
— Нация? Да какой же он армянин: я у него иконку видела, богородицу. Надо, видно, подвести человека, вот и выдумали: «армянин».
Марья Андреевна едва-едва дождалась конца работы.
Первый вопрос дочери: