Плавни

Крамаренко Борис Алексеевич

Генерал Бабиев проворчал что–то невнятное. Комбриг почтительно выжидал. Наконец генерал выговорил:

— Завтра утром вы перейдете дамбу и отступите к Каневской.

— Слушаюсь. Очень прошу вас, ваше превосходительство, дать по станице несколько орудийных выстрелов.

Генерал кивнул головой. Автомобиль рванулся. Комбриг вытянулся и взял под козырек.

…Генерал Бабиев после встречи с комбригом не ожидал сопротивления. Если он и стрелял по станице, то лишь для того, чтобы дать повод комбригу увести в Каневскую свою бригаду и отряд Семенного.

Бабиев

стоял на кургане и наблюдал в бинокль, как над станицей рвались снаряды его батареи. Его конница ждала лишь сигнала вступить в станицу, а пехота в походной колонне стала уже продвигаться вперед. И когда совсем неожиданно над его головой пролетел снаряд и разорвался над конницей, а другой, третий, четвертый — над пехотой, то генерал не сразу понял, что его батарея захвачена противником. Уяснить это помог ему Андрей. Он вырвался со своей лавой откуда–то с правого фланга и налетел на его пехоту…

Генерал по–молодому сбежал с кургана и рванул дверку автомобиля. Конная группа Бабиева вновь не приняла боя и помчалась следом за генеральским автомобилем к Ольгинской.

В этот день генерал потерял треть своей пехоты.

Андрей приказал играть отбой. Наскоро собрав разбросанные по степи пулеметы, винтовки и подсумки с патронами, он отошел назад и стал поспешно укрепляться на подступах к дамбе.

Остаток дня прошел спокойно. Ночью, на неоседланной лошади, прискакал со станции Каневской стрелочник и привез телеграмму из Ростова:

«Каневская Семенному

Спешно перебрасываю свои части Каневскую тчк Держитесь тчк Буду сам тчк Командарм Девятой».

2

Андрей задумчиво смотрел в окно на клочок серого предрассветного неба. Вставать было еще рано, да и не хотелось. Через два часа его отряд выступает на Ахтари, где, говорят, выгружены танки для Улагая.

Вчера, когда после жестокого боя сотни Андрея были отжаты к дамбе и он уже собирался переходить на ту сторону, подошли части Девятой армии и отогнали генерала Бабиева к Ольгинской.

В этот же день, по распоряжению командующего, был арестован командир Уральской кавбригады. Ее бросили наперерез Бабиеву — отрезать ему дорогу на Тимашевку. Андрею же было поручено занять со своим отрядом Приморско — Ахтарскую и попытаться перехватить танки. В помощь Андрею дали захваченную им у Бабиева батарею.

Андрей взглянул на часы. Было десять минут шестого.

— Пора, — вслух проговорил он и стал одеваться.

…Отряд Андрея шел к Приморско — Ахтарской, держась линии железной дороги. Было прохладно, по небу плыли дождевые тучи, дул холодный ветер. Андрей отстегнул от седла бурку и, обращаясь к ехавшему рядом с ним Остапу Капусте, проговорил:

— Будет дождь… Боюсь, что танков в Ахтарях не найдем, зря только время стеряем.

Капуста посмотрел на небо, для чего–то снял папаху и с минуту ехал с непокрытой головой, предоставив ветру трепать, как тому вздумается, его седой чуб.

— Не будет дождя, Андрей Григорьевич. — Он надел папаху. — Ежели хочешь, повернем назад. Черт с ними, с танками!

— Приказано занять Ахтари — значит, надо ехать.

— Ну,

дывись сам. А по–моему, можно и повернуть да ударить десантникам по потылице, а потом тем же порядком и самому Улагаю, что прет зараз на Екатеринодар… Да, Андрей Григорьевич, совсем запамятовал тебе сказать… сына старшего женю. В Каневскую вернемся, зову на свадьбу.

— Можно и на свадьбу, дядя Остап, только без попа. На ком женишь?

— Прокофия Пруна дочку высватал.

— Это Катеринку?

— Ее.

— Хорошая дивчина. Немного мне сродни доводится. Ну, а как сосед Пруна, Степан Черешня, выдал свою дочку?

— Нет. Ух, и красавица же… — Он пытливо посмотрел на Андрея и тронул рукой седые усы. — Андрей Григорьевич, сосватать тебе, может?

— Что?! — вздрогнул Андрей.

— Чего вскидываешься? Человек ты молодой, не годится тебе бобылем жить.

— Много еще боев впереди, может, чья шашка сосватает.

— Все под богом ходим. Ты с этим не шути. Ты скажи только… мигом вас обкручу.

— Да чего ты, скажи на милость, меня женить вздумал?

— Что, аль другую любишь?

— Может, и люблю…

— То–то я примечаю, ты худеть стал.

Андрей хотел рассердиться, но в тоне Капусты было столько теплоты и участия, что у него не хватило духа резко ответить старику.

…Генерал Улагай не опасался нападения красных на Ахтарский порт и не спешил создать там крепкий гарнизон. Он считал, что все войска должны быть собраны в железный кулак и нанести сокрушительный удар по Екатеринодару. Для движения на Бриньковскую и Каневскую он отделил лишь небольшую часть десанта.

Когда Андрей, вырубив оставленную Улагаем в Ахтарском порту команду, занял его своим отрядом, Улагай неожиданно для себя очутился без тыла. Вдобавок между ним и генералом Бабиевым вклинились части Девятой армии и Уральская кавбригада, угрожая его бесчисленным обозам с обмундированием, снаряжением и оружием. Не предвидел Улагай многого: и подхода частей Девятой армии, и упорного сопротивления красных у Бриньковской, а главное — того, что казаки, в подавляющем большинстве своем, останутся глухи к призыву барона Врангеля влиться в ряды Русской армии. Пожар, зажженный умелой рукой, не получал достаточно горючего материала и стал затухать. Вместо широкого потока добровольцев — принудительная мобилизация. Вместо радостной встречи «освободителей» — упорная борьба с «освобождаемыми» за каждую пядь земли.

Казаки не верили больше генералам и не хотели ссориться с Советской властью. Не помогло и воззвание Улагая к иногородним, обещавшее казачье звание тем, кто добровольно придет на призывные пункты. Надеть казачьи черкески пожелали лишь сынки лавочников да кое–кто из богатых хуторян, остальные предпочитали отступать вместе с Порфирием Кадыгробом на Тимашевку, оказывая сопротивление врангелевцам в каждой балке, за каждым курганом.

Формирование Первого армейского казачьего корпуса явно замедлялось, а красные все время стягивали войска в Екатеринодар. Формирование же Второго корпуса совсем сорвалось из–за неудач Алгина и Бабиева.