Пламя под пеплом

Корчак Ружка

И свет погас, и над землей лишь тьма и жуть.

Еще взойдет наш день желанный, светлый весь,

И прогремит наш шаг, и прогремит: "Мы здесь!"

От пальмовой страны до севера снегов

Текут и кровь и слезы, нет им берегов.

Но где лишь капля нашей крови упадет,

Там цвет живой геройства нашего взойдет.

Взойдет заря и светом озарит наш день,

И сгинет враг, и сгинет лютой смерти тень.

Но если света солнца не дождемся мы,

Пусть наша песнь звучит навек, пароль из тьмы.

Мы эту песнь писали кровью на штыках:

Не птицы вольной песня в вольных облаках,

Народ наш пел ее в огне, к стене прижат.

Все

вместе пели, а в руке наган зажат.

Так не скажи: вот это мой последний путь,

И свет погас, и над землей лишь тьма и жуть.

Еще взойдет наш день желанный, светлый весь,

И прогремит наш шаг, и прогремит: "Мы здесь!"

(Перевод с идиш Мириам Ялан-Штекелис)

А бывают минуты, хотя и редкие, когда нам кажется, что день нашей надежды - вот он, совсем близок, так что его даже увидеть можно с помощью воображения. Это - когда наше подпольное радио ловит сводку о победе, одержанной Красной Армией, о прорыве линии фронта. Но куда больше таких вечеров, когда нас преследует бессильное отчаяние, когда до боли тоскливо ощущаем мы заброшенность и безвыходность своего положения. В такие вечера каждый боец жадно ждет политического бюллетеня ЭФПЕО - по вечерам мы ловим сводки и печатаем их в нашем бюллетене.

Ежевечерне в потемках или при неверном свете фонаря, в проемах дворовых подъездов или на лестничных клетках, в пассажах, в отбрасываемой стенами тени множество молодых глаз с лихорадочным нетерпением впиваются в мелкий шрифт бюллетеня. Десятки неизвестных погружены в напряженное чтение.

Гетто отрезано от всего света, не знает, что творится на фронтах, слышит лишь лживые, самоуверенные сообщения немецких источников. А ведь каждый здесь знает, что его жизнь и смерть в большой степени зависят от того, что делается там - на Восточном фронте. И любая, просачивающаяся сюда новость, перелицованная, неточная, а порой и просто ложная обрастает бесчисленными толкованиями, окрашенными то надеждой, то страхом и отчаянием.

Временами в гетто молнией пробегает ошеломляющее известие: "Слыхали? Немцы отступают!" Кто-то слыхал от кого-то, кому, в свою очередь, передал приятель, что новый фронт откроют скорей, чем ожидают. Такого рода известия размножались особенно бурно по воскресеньям, потому что евреи в этот день не работали и могли подзаняться политическими новостями.

По правде говоря, у нас не было особого повода для оптимизма. Лица юношей и девушек мрачнели, когда они читали сводки с фронта. На дворе стоял 1942 год: победный марш фашистских полчищ, враг - у ворот Москвы, приближается к Сталинграду. И однажды - лаконичная информация в нашем бюллетене, всего несколько слов: бомбежке подверглись Хайфа и Тель-Авив... Враг на подступах к Эрец-Исраэль...

В окрестных местечках проводятся акции. Гетто ликвидируются. С разных концов поступают известия о массовом уничтожении евреев. В Вильнюсе ходят слухи о новой "чистке", а сердце заходится: Эрец-Исраэль в опасности, над Эрец-Исраэль нависла угроза уничтожения!

Стоя на пороге смерти, уже не надеясь на личное спасение, мы с новой силой ощутили связь со своей страной.

...Бюллетени... и героические дни и ночи Сталинграда. Бюллетени... и советское наступление. Красная Армия продвигается на запад! Сердца бьются в унисон с ее поступью, переживают за каждый метр отвоеванной земли, за каждый освобожденный город.

В гетто уже больше не прислушиваются к вздору воскресных слухов. Из уст в уста передается информация из источника, которого не знает никто. Уже проникли в наши стены отзвуки гигантской битвы на востоке. Взоры прикованы к маршу советских

танков, которые на пути к победе быть может разрушат и стены гетто.

Каждый день, выходя спозаранок на работу, я уже точно знаю, что мне уготовано на улице. Ведь я ежедневно выхожу в один и тот же час и иду одним и тем же маршрутом. И знаю, что близ ворот наткнусь на еврейских полицейских, которые тщательно следят за тем, чтобы никто не находился на улице без "шейна". Поодаль, на улице Завальной, стоят немецкие солдаты и литовские полицейские. На изгибе улицы - длинная очередь женщин к продуктовой лавке. А еще дальше я встречу польских рабочих, торопящихся на работу. Но время от времени все они перестают занимать меня. С момента, как мы выходим из ворот, мы думаем только об одном: повстречаются ли нам сегодня ОНИ, или мы их больше не увидим?

Мы замечаем их с расстояния в несколько сот и метров на улице Венгерской. Они идут со стороны Завальной, как обычно, как каждый день. Масса, растянувшаяся рядами, медленно ползет, тяжело волочит ноги, обмотанные тряпьем, а иногда и босые. Затем различаем сотни существ, изможденных, жалких, оборванных. Многие - с непокрытой головой. Вокруг - немецкий конвой с винтовками наперевес. Посредине мостовой, подобно нам, идут бывшие солдаты Красной Армии - военнопленные.

Обе колонны сходятся на улице Новогрудской. Колонна евреев, идущая на принудительные работы в ИВО, и колонна советских пленных - тоже на принудработы где-то за городом.

Немцы регулируют движение. "Хальт!" - и группа, подошедшая первой, ждет и освобождает проход для второй группы. Теперь, когда мы стоим на месте и дожидаемся, можно разглядеть их лица. И мы смотрим во все глаза, пряча любопытство, потому что немцы тоже следят, чтобы не было ни малейшего контакта между евреями и русскими.

Перед нами проходят старики и молодые, но разница в возрасте почти неразличима, до того все лица измождены - кожа да кости в грязной щетине. Потухшие глаза, согнутые головы, выражение отупелого отчаяния, мертвые лица.

У нас у всех лихорадочно бегают глаза. Пытаемся запомнить каждого, заглянуть поглубже, уловить хоть какое-нибудь живое движение, отзвук, малейшее изменение этого мертвого, тупого взгляда. Это удается редко-редко. Лишь немногие лица привлекают внимание выражением упорства и силы. Мы украдкой улыбаемся им. Иногда вроде бы ловишь светлый ответный отблеск, но вот человек уже прошел, и снова тупые измученные лица.

Есть много немецких "эйнгейтов", (рабочие отряды-единицы) где евреи и русские пленные оказываются рядом. Если евреям хоть какое-то передвижение все-таки дозволено, то пленным не разрешают даже сойти с места. Их усиленно стерегут.

Особенно усердствуют пособники немцев - украинцы, изменившие родине и объявившие себя фольксдойче. Они превосходят немцев во всем, что касается измывательства над своими братьями. Паек пленных неописуемо скуден, а так как нет у них никакой возможности добыть еды каким-нибудь окольным путем, их мучает постоянный голод. Как и евреев, их донимает страх и неуверенность в завтрашнем дне. Они уже знают об участи своих бесчисленных братьев, таких же пленных, которых немцы массами отправляют на тот свет; знают о братских могилах, рассыпанных по этим местам, могилах, где покоятся советские солдаты. И они одни, наедине со своим голодом, отупением и бессилием. Всякий контакт с ними на местах работы категорически воспрещен. Но за спиной у конвоя, буквально у него под носом советским военнопленным оказывается помощь. Не поляки им помогают, хотя работают тут же, да еще на вольном положении. Советским военнопленным помогают евреи.