Пламя под пеплом
Шрифт:
Душу озарило светом. Рассеялся кошмар гетто. Покончено с приятием мученичества, бессилия и рабства, отныне одна цель перед нами - бунт.
На этом заседании было постановлено:
1. Выпустить воззвание к молодежи гетто.
2. Внедрить новую идею в других гетто, особенно варшавском.
3. Придать работе движения единый характер под знаком идеи восстания. Убеждать в правоте нашей позиции.
4. Основать движение в Белостоке.
Этим заседанием была открыта в нашей жизни новая эпоха, хотя поначалу никто не ощутил особых перемен. Очень немногие знали подробности собрания в монастыре и не могли верно оценить его значение. Зато
Эдек разрабатывает десятки планов и предложений. Вместе с товарищами он ежедневно выходит на свою каторжную работу, и под носом у немецких надсмотрщиков встречается с Хайкой, обеспечивая связь с монастырем. По вечерам, после возвращения в гетто, он неустанно работает - организовывает ребят, налаживает связи. В последние дни по вечерам он начал ходить в город на связь с нашими "арийцами", отрезанными от центра. Дважды его задерживали немцы, один раз уже повели в литовскую полицию, где бы его с легкостью опознали. По дороге сбежал, но не вернулся в гетто, пока не сделал того, что было намечено. И все это - просто и естественно, будто иначе и быть не может. В эти дни он часто повторял: "Вот и нашелся путь. Теперь стоит жить. Жить и драться!"
Проникнутый этой убежденностью, он знает, как нам теперь действовать, и одержим желанием увлечь своим знанием других.
В конце декабря из Вильнюса в Варшаву отправляется делегация: Эдек Боракс, Соломон Энтин и Исраэль Кемпнер (член молодежной организации Бейтар). Они везут в варшавское гетто рассказ об ужасной истории Вильнюса, правду о Понарах. И наше воззвание - призыв браться за оружие.
Рождество 1941 года. У христиан во всем мире - праздник; напиваются по этому случаю и караульные литовцы у ворот. Мы решили использовать этот вечер, чтобы собрать в гетто наших "арийцев".
Декабрьская вечерняя стужа. В гетто непривычная мирная тишина. Из церкви Всех Святых отчетливо доносятся ликующие звуки органа. Там, по ту сторону ворот, принялись колядовать. А тут мы, узники, уже давно не уповаем на бога: мы не верим в его справедливость и не ждем ее от него.
Дожидаемся прихода наших друзей, собратьев по работе и невзгодам. Ожидание окрашено страхом и тревогой, дай бог, чтоб удалось, - шепотом заклинает кто-то. Чтобы не попался Аба с его еврейским носом и Тося Альтман, которая только что приехала в Вильнюс и совсем не знает местных законов гетто.
Внезапно до нашего слуха доносится скрип - отворяются ворота Издали следим, кто входит. Все тут. В руках "шейны", задержались попозже на работе С серьезным видом подле Абы шагает Ривочка Медайскер, вот Тося с ее белозубой сияющей улыбкой, золотыми кудрями, выбившимися из-под меховой шапочки. Степенно входит Хайка, как ветер влетает Витка, сверкают из-под платка веселые совсем неарийские глаза Лизы
В большой комнате на улице Страшунь 12 (в комнате такая стужа, что соседи из нее бежали) собралась пестрая компания Тося - состоятельная полячка, путешествующая ради собственного удовольствия Хайка - Галина Воронович, бедная девушка - судомойка в дешевой столовке, Аба - монашка бенедиктинка Сарра Девельтов - прислуга, по 14 часов в сутки работающая на свою хозяйку христианку Витка - гувернантка у польской девочки, обучающая ее изящным манерам и Евангелию.
Тося рассказывает о Варшаве. Ее слушают, затаив дыхание. Вот уже два года существует варшавское гетто Нечеловеческие условия жизни, голод, эпидемии
Между тем жизнь идет своим чередом функционируют все партии и организации, выходят газеты, устраиваются литературные празднества Халуцианская молодежь ведет многообразную работу Движение активно организуются центры "хахшары", поддерживаются контакты со всеми "кенами" - отделениями в рейхе и генерал-губернаторстве, издаются газеты, усиленно продолжается воспитательная деятельность. Товарищи преданы своему делу. Движение - единственный смысл их жизни, в нем - вся их юная надежда Мрачные улицы оглашаются подчас громкой, жизнерадостной песней, гремит "хора", которую отплясывают страстно и увлеченно.
Когда Тося кончила свой рассказ, в комнате воцарилась тишина. На какой то момент мы унеслись мыслями к стенам варшавского гетто, словно стремясь услышать поющие голоса и топот пляшущих молодых ног. Но тотчас мы вернулись к действительности - нашей - и к неизбежному заключению Варшаву от Вильнюса отделяет пропасть, и что возможно у них, у нас просто невероятно. У нас Понары.
В те дни было созвано заседание актива. Призыв секретариата не проник пока в широкие слои движения.
С приходом в гетто Абы усиливается работа по разъяснению новых идей. Этот период изобилует бурными спорами Я хорошо помню их содержание Основываясь на этих воспоминаниях и уцелевших документах, я хочу рассказать об одном из решающих совещаний актива, которое открыла Хайка.
– Нашему совещанию, - говорила она, - надлежит решить, какими в дальнейшем должны быть линия и работа движения Мы находимся в конце периода - периода усилии, имевших целью спасение актива, товарищей. Со всей остротой встал вопрос, правильна ли та линия, которой до сих пор мы придерживались. Заслуживает ли она быть курсом движения.
Возможно, ни, одно движение никогда не сталкивалось с подобной ситуацией Мы изолированы, отрезаны от центра в Эрец-Исраэль. Нет возможности обсудить наши проблемы с остальными отрядами движения в других гетто Решать и выбирать дорогу придется самим.
Встал Аба
– Со времени последнего совещания ряды наши поредели. В этот период у нас силой вырвали самых дорогих товарищей и послали на смерть. Я, однако, не собираюсь говорить сейчас о нашей боли и скорби. Я хочу произвести расчет. Теперь, а не когда-нибудь после, обязаны мы произвести расчет со своей совестью, и при этом полный. Депортация наших товарищей наконец обнажила перед нами правду, ту правду которая в глазах многих из нас все еще затуманена. Эта правда гласит: нельзя верить, будто те, кого увели от нас, живы, будто их увод был лишь высылкой. Все, что до сих пор нами пережито, означает Понары смерть. Но даже этот факт - еще не вся правда. Ибо она куда более огромна и глубока. Уничтожение тысяч - не что иное, как только предвестник ликвидации миллионов. Их смерть - наша окончательная гибель.