Пламя под пеплом
Шрифт:
Тысячи людей обреченно кружат в темноте, не зная, что им уготовано в ближайшие несколько часов. Утром решится все. И тысячи в страхе ждут рассвета, слившись с мраком и безнадежностью этой дождливой ночи, у которой, кажется, нет ни конца ни краю.
Светает. В бледном сумраке проступают очертания германских и литовских колонн, обложивших гетто. Перед воротами - рота гестапо во главе с Вайсом и Мурером. Приказ: все, у кого желтый "шейн", должны, как обычно, прибыть на свои места работы вместе с семьями. Работникам юденрата, имеющим желтые "шейны" - остаться в гетто.
Мгновенно выстраиваются громадные колонны обладателей "шейнов", ожидая команды на выход. Сам Вайс тщательно
– Это разве твоя жена?
– насмешливо роняет он парню, записавшему свою мать, - выбери себе жену помоложе! Взмах руки, и женщину тотчас оттаскивают в сторону. Ее судьба решена.
На улицах патрулирует еврейская полиция. Генс и Деслер у ворот следят, чтобы все шло чин чином. Ворота минуют тысячи людей. Каждый оставил в гетто кого-то из своих близких.
После ухода последних гетто замирает, как кладбище. Тысячи, затаив дыхание, прячутся по "малинам".
Переулки и дворы, в обычное время набитые битком, на несколько минут совершенно пустеют. Стоит мертвая тишина. Но тотчас немцы и литовцы входят в гетто. Начинается разграбление, но не это их основная цель; грабят между прочим, а главное - выслеживают. С криками и руганью носятся они по гетто, вытаскивая свои жертвы из подвалов и чердаков, из "надежных" малин. Иногда спрятавшихся выдает плач ребенка, иногда - какая-нибудь жалкая душа, поверившая в обещание немцев сохранить ей жизнь. "Наводчики" - исключение, но и горстки таких достаточно, чтобы погубить сотни евреев.
Вытащенных из "малин" ведут к воротам гетто. Немцы говорят, что отправят их на постоянные места работы - ведь Вильнюсское гетто слишком тесно, чтобы прокормить всех.
Пытающихся бежать и отказывающихся повиноваться расстреливают на месте.
В тот день, 24 октября, названный евреями "днем первой акции желтого шейна", немцы депортировали более пяти тысяч евреев. Их провели по городу партиями, под сильным конвоем немцев и литовцев. Лишь немногие обладатели "арийской" внешности сумели по пути скрыться. Часть отправили в Лукишки, других депортировали в направлении Понар.
В сумерки вернулись с работы владельцы желтого "шейна". В гетто - затишье, безмолвие непоправимой беды. Теперь оно оглашается рыданиями и воплями вернувшихся. Они в ужасе бегут к своим домам, где в погребах и на чердаках оставили близких и любимых.
На улицах трупы. Тротуары и стены забрызганы кровью. Еще сверлит небо вопль девушки, наткнувшейся на бегу на тело матери в луже крови на брусчатке мостовой, плач осиротевших младенцев, стон стариков. Да можно ли описать муку, когда человек мечется от дома к дому, от "малины" к "малине" и со сдавленным рыданием ищет: может тут? Может там?..
29 октября ударом молота обрушивается на нас известие о ликвидации Второго гетто. Люди отказываются верить. Наверное, депортируют нетрудоспособных - ведь не могут же не выдать "шейнов" остальным!..
Переулки древнего виленского гетто окружены войсками. Внутри орудуют сотни немцев и литовцев - забирают всех. В несколько дней гетто опустошено дотла. Отказавшихся выйти из квартир убивали на месте.
Гетто, куда в день его создания было согнано 11 тысяч евреев, теперь пусто. Чудом спасшиеся одиночки пробираются всеми возможными и невозможными путями в Первое гетто, единственное для них убежище. Пробираются через печные трубы, через подземелья, чтобы, добравшись, снова скрываться: ведь они нелегальные. Согласно приказу юденрата, проживание здесь разрешается только постоянным, зарегистрировавшимся жителям.
Так появилась и она - наша маленькая Рашка. После ликвидации Второго гетто миновало несколько
Тогда я и увидела ее впервые, в нашей комнате на улице Страшунь 15. В дверях вдруг возникло юное существо - лет четырнадцати, с огромными, живыми, детски-простодушными глазами. Заношенное, с чужого плеча пальто, в котором потерялась фигурка, на ногах рваные чулки без туфель. Все это навек запечатлелось в глазах, пока девочка, не шевелясь, молча смотрела на нас с порога. Она не кричит, не плачет - молчит. И только после того, как один из нас осторожно приблизился к ней, обнял и прижал к груди, она закричала, закатилась плачем, давясь слезами и повторяя снова и снова:
"Всех забрали, а я осталась - зачем?.."
Потом, выхаживая девочку от тяжелой болезни, свалившей ее после того вечера, я слышала, как в бреду она бормочет все те же слова и зовет маму. Позже, когда в ее утративших детский блеск глазах поселилось выражение упорной ненависти, она рассказала мне свою историю.
Рашка Твердин жила со своей семьей во Втором гетто. Отец и братья ходили на работу. Зачастую им не удавалось пронести из города даже куска хлеба, и тогда домашние голодали. Рашка, безвыходно сидя в гетто, опекала свою маленькую сестренку. Мать болела. В ту ночь она проснулась первой. Гетто сотрясалось от криков. Рашка услыхала на дворе плач, а затем голоса литовцев. Всем было приказано увязать свой скарб и выходить из дому. Мать и сестренка плакали, отец говорил, что надо спрятаться. Начали вязать узлы, отдельно для каждого - на случай, если разъединят. Стояла ночь, и крики в гетто не прекращались. Рашка на минутку выскочила во двор поискать укрытия. Там она наткнулась на литовца, державшего сверток. Рашка узнала сверток - у соседки две недели назад родился ребенок и теперь он оказался у литовца. Тот подбросил младенца в воздух и захохотал. Из свертка раздался отчаянный писк. Покидав сверток, литовец швырнул его на землю. Младенец умолк. Литовец заметил Рашку и скомандовал подойти. "Чей это недоносок?" Рашка ответила. "Стащи этого щенка к его сучьей матери", - сказал литовец и убрался.
Рашка осторожно нагнулась к свертку, взяла младенца на руки. Думала мертвый, но услыхала слабый писк. "Ужасно обрадовалась", - рассказывала она.
Побежала с младенцем на руках по гетто искать его родителей. Видела, как немцы вытаскивают людей из домов, избивают, как падают на улицах раненые. На нее с ребенком никто не обращал внимания. В конце концов, она отыскала его родственников и отдала им ребенка, счастливая, что удалось его спасти. Помчалась в сторону дома. По дороге ее обуял страх. Во дворе у них стояла тишина. Как безумная, влетела она в квартиру - пусто... Рашка осталась одна.
Из пустой квартиры, откуда доносился плач Рашки, ее силой увела какая-то женщина. Говорила, что литовцы могут вернуться. Отвела ее в погреб, где они прятались трое суток. Рашка слышала, как наверху разговаривают и смеются литовцы, переворачивают все вверх дном, простукивают стены в поиске тайников. Слышала шаги, приближающиеся к их убежищу, но ей было все равно, найдут их или нет. Литовцам надоело искать, и они ушли. Рашка уцелела.
Несколько дней спустя, когда вокруг все окончательно стихло, Рашка выбралась из "малины". Она ослабела и с трудом передвигала ноги. Пробиралась через чердаки и по крышам, соединявшим гетто с городом. Она видела, как литовцы все еще продолжают грабить гетто, окруженное караулами. К вечеру очутилась на чердаке дома, находившегося вне гетто. Сняла клеймо-заплату и пошла по улицам. Заметила партию евреев, которая возвращалась с работы. Затесалась в нее и прошла незамеченной.