Плакса
Шрифт:
ДВА
ВОДИТ РЭВ ХОРОВОДЫ ВОКРУГ КУСТИКА РОЗ,
ШКАФЧИК ВЕСЬ В ОГНЕ
Я редко смотрюсь в зеркало.
По большей части только на свои руки, когда застегиваю
Я смотрю на свои губы, затем пробегаюсь взглядом по чертам своего лица и смотрю на волосы, пока стягиваю их назад, чтобы они свисали, как бледный конский хвост. Я не осмеливаюсь взглянуть себе в глаза. Это глаза моей матери… те, которые я больше никогда не увижу.
Было лето две тысячи девятнадцатого года, и мы ехали в наш обычный домик для отдыха на школьные каникулы. Как раз только стемнело, и мимо нас время от времени проносились машины, но большая часть пути вперед была просто мраком.
Мы прежде проезжали этот путь, казалось, уже миллион раз.
Я сидела на заднем сиденье, пытаясь поймать связь на своем айфоне и ругаясь вполголоса о том, что мне придется провести каникулы с предками в глуши. Мой отец ненавидел всякую электронику и все, что отнимало свободное время у семьи. Никакого там телека не будет.
Мама была миротворцем и часто в этих поездках вела машину. Уверена, что отец просто потакал ей, уступая руль. Он был очень консервативным со строгими церковными ценностями. Ценности, которые он не мог донести до меня без последующего спора.
— Если бы ты проводила меньше времени за этим устройством, ты бы оказала себе огромную услугу, Дарси!
Голос его был таким же раскатистым, как и тот, что разносился над скамьями в церкви. Он всегда говорил со мной так, словно я стояла в дальнем углу, среди толпы. Ему даже не нужно было оборачиваться на своем сиденье, чтобы я его расслышала.
— Не будь у меня этого устройства, у меня не было бы ни одного друга, потому что ты всегда заставляешь меня уезжать на этих каникулах, пока все гуляют и делают то, что должны делать мои ровесники! — огрызнулась я в ответ.
— Все, что дети должны делать, так это повидать мир, как положено, не зарываясь с головой в сущий мусор!
— Мусор? Откуда ты вообще об этом знаешь? Ты даже знать не знаешь, что такое Фейсбук. Ты даже ни разу интернета не видел! Сейчас две тысячи девятнадцатый! Не шестидесятые! — вскрикнула я, выйдя из себя.
Мама вздохнула, продолжая дальше ехать, и я знала, что этот спор ей поднадоел. Она просила меня не дразнить гусей, но я каждый раз делала обратное.
— Как только мы доберемся, я отберу его у тебя, чтобы ты смогла сконцентрироваться на главном, Дарси! Не будем больше об этом. Бог не хотел, чтобы мы ходили, уткнувшись в телефонные аппараты! — решительно возразил он.
— Телефонные аппараты? — глумилась я. — Ты даже не знаешь, о чем говоришь!
Я в отчаянии бросила телефон вперед между двумя передними сиденьями, и он ударился о лобовое стекло. Я, конечно, тут же пожалела об этом, и мой отец развернулся на своем сиденье, чтобы укрепить свою власть, когда из ниоткуда я увидела ослепительный огонек,
По злому стечению обстоятельств грузовик врезался в нашу машину. Произошедшее было похоже на замедленную съемку.
Детали размыты, и я частенько думаю о них со стороны, словно я стою на обочине, наблюдая, а не находясь внутри машины.
Больше я не услышала ни слова от своих родителей. Только скрежет металла и громогласный хлопок, от которого у меня зазвенело в ушах. Все кругом померкло, и я почувствовала, как тепло стекает по моей голове и лицу.
Кровь.
Родительская и моя.
Мои колени были придавлены сиденьем.
Наша машина вышла из-под контроля, и я оказалась лежащей на своей маме, как когда-то, будучи ребенком. Мне казалось, что она каким-то образом пыталась спасти меня. Я чувствовала запах мыла, которым она пользовалась — он всегда успокаивал меня, но с этого мига и впредь он стал болевым триггером. Лежа поперек ее сломанных рук, я надеялась, что сдохну.
Я закрыла глаза, стараясь не дышать. Если бы я просто смогла перестать дышать, этот кошмар закончился бы.
Мой отец наверняка оставил бы меня у жемчужно-белых врат и отослал бы в ад.
Я заслуживала такой участи: попасть в ад и сгореть.
Той ночью я убила своих родителей. И в каком-то смысле убила и себя.
Разве что, я продолжила бродить по земле в качестве разъяренной пустой оболочки, которой являюсь.
Поэтому я сжигаю вещи.
Почтовые ящики, заборы, жучков, свои волосы, и позднее — школьный спортзал.
Думаю, это можно назвать криком о помощи.
И вот теперь мне дали последний шанс доказать, что я умею вести себя в обществе, будучи пристроенной у тети и дяди, которые отправляют меня в новую школу, где никто ничего не знает о моем прошлом.
Первый школьный день — это все равно, что попасть на групповое задание с кучкой придурков.
Полчаса я шла в новых туфлях, чтобы сюда попасть, поэтому большая часть моей тревоги вселилась в моих покрытых мозолями ногах. Я — наблюдательница: мне нравится наблюдать и сохранять безучастность, и если кто-то заденет меня, то моя реакция будет схожа с кошачьей дракой на заборе.
С наушниками в ушах я прикидываюсь, будто слушаю музыку, чтобы ни с кем не общаться и не вести светскую беседу. Наблюдаю за проходящими мимо людьми и придаю их манере движения звуковое сопровождение.
Качок-старшеклассник — широкоплечий блондин с квадратной челюстью — идет по коридору с повернутой в сторону головой, дабы посмотреть, кто на него пялится. Его трек — «Watermelon Sugar» Гарри Стайлса.
Когда он проходит мимо шкафчиков, девчонки оборачиваются, чтобы сказать «приветик» каждый раз, когда песня достигает «максимума» сладкого арбуза.
Затем есть разбойники — группа парней, которые хотели бы жить на районе, но на деле топают домой в папочкин особняк, пока их мамка готовит им обед на следующий день. Они слишком низко приспускают свои форменные брюки и склоняют галстуки в сторону.