Плакса

Джеймс Моника

— Ага, Мари, собираюсь, — с уверенностью заявил я.

Вне зависимости от того, что я использовал ее, а она — меня, я зацениваю красоту, где бы я ее ни увидел, и я не скоро забуду образ Мари Вандербильт, привязанной к кровати с балдахином, пока я трахал ее до бесчувствия.

С осторожностью снимая со стены стеклянную раму и отцепляя подложку, я тихо опускаю раму на деревянный кухонный стол. Когда я кладу руки на пергамент, я резко выдыхаю.

Вот

что меня заводит.

Бережно вынимая картину, я аккуратно сворачиваю ее и достаю из рюкзака полароидный снимок своего члена. Облизываю снимок с обратной стороны и прижимаю его так, чтобы он расположился прямо в центре рамки с миленьким пустым пространством вокруг него.

Как только он оказывается на стене, я отступаю назад, наклоняя голову в сторону с кривой ухмылкой.

Поцелуй шеф-повара.

Хотя, не уверен, что Мари заценит этот сувенирчик. Но я бы убил за возможность увидеть, как она будет объясняться, выпутываться из этой ситуации. Зато у меня не возникнет никаких трений с объяснением, почему на кухонной стене висит член.

Все дело в нестандартном мышлении — вполне себе намеренный каламбур⁴.

Я хорош в своем деле, поскольку внимателен. Многие слушают, ожидая, когда наступит их очередь говорить, но не я. Я прислушиваюсь и учусь, как и положено умному грабителю. Единственный способ, который я знаю для того, чтобы выжить.

Женщины, которых я трахаю и которых обкрадываю, используют меня так же, как и я их. Я — их грязный секретик, прокручивающийся в их умах, когда сзади их трахает мелкий член мистера Виагры. Им по душе предаваться воспоминаниям о грязном сексе со старшеклассником.

Я отнюдь не ребенок.

Я быстро повзрослел, так как был для мамы больше родителем, чем она для меня.

Я уже сбился со счета, сколько раз я загонял ее пьяную задницу в душ, чтобы она протрезвела. Или засовывал пальцы ей в глотку, чтобы выдавить из нее пойло из отпускаемых по рецепту таблеток.

Но я не сетую.

Происходящее рано научило меня: чтобы выжить в этом мире, нужно перестать добираться на перекладных и схватить жизнь за яйца. Если имеется перспектива, — воспользоваться ею. Мешканье приведет лишь к сожалению, а я не хочу прожить ни одного дня, размышляя: «а что, если?»

Вот почему я с улыбкой занимаюсь тем, что делаю, и ни о чем не сожалею.

Парни моего возраста будут говорить о кисках и пьянках, но у меня нет на это времени. Я хочу добиться большего в жизни. Я отказываюсь становиться статистической единицей. Я покину этот сраный город и сделаю это за счет богатства людей, которых обокрал.

Воистину кара.

Рулонные гаражные ворота со скрежетом открываются, оповещая меня, что пора валить.

Закидывая рюкзак на плечо, иду к холодильнику и открываю упакованный завтрашний обед Пьера, и быстро провожу по нему языком… так же, как я проделывал это с киской Мари.

Казалось честным, если

Пьер тоже примет участие в этом действе.

Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре, пока я невозмутимо направляюсь к входной двери. Прогуливаюсь. Не бегу. Как только я выхожу через переднюю дверь, Пьер входит через заднюю. Все так просто.

Накинув капюшон, я прохожу через ухоженные сады и заглядываю в кухонное окно.

Пьер бросает ключи от машины на стойку и качает головой при виде приоткрытой двери холодильника. Он закрывает ее, и я знаю, что его внимание привлек сэндвич. Уебок выглядит так, будто не употреблял углеводов с восемьдесят четвертого.

Его поджидает соблазн. Что же он сделает?

Пьер запихивает сэндвич в рот, но замирает, не дожевав, когда его взгляд устремляется на стену перед ним.

И это мой сигнал к отбытию.

Пересекая лужайку перед домом, я убеждаюсь, что оставляю за собой грязные следы. Я почти растворяюсь в ночи, однако замираю на месте, когда полнолуние улавливает серебристый росчерк через улицу.

Не знаю почему я останавливаюсь, но такое чувство, будто ноги внезапно приросли к земле.

Чувствую ее глаза прежде, чем вижу их. Как у кошки в ночи, они словно светятся.

Девчонка стоит на обочине; возвышающийся белый дуб заслоняет ее от мира.

Интересно, ждет ли она кого? Она босиком и в белом костюме кролика с капюшоном, так что сомневаюсь, что та ждет машину. Что же она здесь делает в такой поздний час?

У меня нет времени ни на что и ни на кого — и точка, — но в девчонке, которой насрать на то, что она стоит в темноте, что-то есть; ее костюм кролика контрастирует с ночным небом, что интригует меня.

Прежде я ее не видел. А увидев, непременно бы запомнил.

Ее длинные светлые волосы стянуты в два болтающихся хвостика, которые выбиваются из-под надетого капюшона с кроличьими ушками. Серебро, что привлекло мое внимание, исходит от большого серебряного крестика у нее на шее. Здесь, под лунным светом, одетая как белый кролик, она, блин, дух захватывает.

Я пялюсь на нее.

Она пялится в ответ.

Жду, что она отведет взгляд, но этого не происходит.

Она просто стоит под дубом, так же внимательно наблюдая за мной, как и я за ней.

Ее уверенность, как и то, какого хера она здесь делает в такой одежде, пленяет меня, и, вопреки здравому смыслу, я перехожу дорогу.

Тем не менее, я останавливаюсь посреди улицы, не желая стеснять ее. Нужно сохранить пространство между нами.

Засунув руки в карманы своих рваных джинсов, жду, когда она заговорит. Многие девчонки вели бы себя жеманно и, возможно, прикусили бы губу.

Но не эта девчонка.

Вблизи она еще более чарующа, чем издали.

Ее глаза озаряют тонкие черты лица, хотя в них есть и острота. Она поджимает свои алые губы, изогнув брови, не впечатлённая тем, что я вторгся в ее личное пространство. Не совсем привычная реакция от противоположного пола.