Плач палача

Рощина Наталия

– Будем.

– Присаживайся в кресло. Только поосторожнее, не слишком опирайся о спинку – она может отвалиться в любой момент, – предупредил Дима, оттачивая карандаш при помощи острого скальпеля. Заметив удивленный взгляд Нины, поспешил добавить: – Моя маман работала в одной больнице. У нее была мания – воровать инструменты. Скальпель – самое безобидное, что она умудрилась притащить домой. Видишь – пригодился.

– А где она сейчас? – никак не находя удобной позы в этом поскрипывающем кресле, спросила Нина.

– В дурдоме, – просто

ответил Дима и посмотрел на нее. – Ты не переживай. Я не такой. Говорят, что шиза передается через поколение. Меня пронесло.

– Хочется верить, – Нина даже протрезвела. Она только сейчас поняла безрассудство своего поступка.

К тому же большое окно в комнате было настежь открыто, а эта июньская ночь была достаточно прохладной. – Прикрой окно – холодно.

– Желание музы – закон! – Дима мгновенно прикрыл раму и, отложив бумагу и карандаш, спросил: – Пить хочешь?

– Хочу.

– Водка была дрянь. Спирт, а не водка. Сушняк начался, – Дима налил из высокого, в некоторых местах обсиженного мухами графина воду и стал жадно пить. Нина смотрела на стакан не первой свежести, и с каждым глотком своего нового знакомого утолялась и ее жажда. Ничто на свете не могло ее заставить сделать хоть глоток из этого мутного стакана. Дима снова наполнил его до краев и трясущейся рукой протянул Нине. – Пей, пожалуйста.

– Пока не буду. Оставь на столе, – улыбнулась Нина.

– Как хочешь. Ну, начнем.

Он рисовал ее долго. По крайней мере, ей показалось, что прошла вечность. Тело занемело, но всякую попытку двигаться Дима пресекал, не стесняясь в выражениях. Хмель потихоньку улетучивался из его головы, просветляя лицо, изменяя манеру говорить. Он пытался что-то рассказывать о себе, но Нина никак не могла вникнуть в смысл сказанного. Наконец Нина поняла, что скоро уснет. Веки отяжелели, она едва умудрялась не клевать носом.

– Ладно, Рембрандт, я спать хочу, – зевая, сказала она.

– Капризничаешь? – продолжая рисовать, прокомментировал Дима. Он погрозил ей пальцем. – Не шевелись. Осталось совсем чуть-чуть.

Нина потеряла счет времени. Перед глазами была только стена с ободранными обоями и входная дверь с плакатом: «Ты записался добровольцем?». Она смотрела на суровое лицо красноармейца и думала о том, что та жизнь, о которой он мечтал, за которую он сложил свою голову, пожалуй, до сих пор не настала. Вон в какой нищете и грязи живет юное дарование. Да и вокруг него обстановка не лучше.

– Все, отдых! – произнес Дима, довольно улыбаясь. – Надеюсь, ты останешься у меня на ночь? Родители не заругают? Муж не побьет?

– Ничего такого, только это не совсем удобно, – потирая занемевшие конечности, ответила Нина. – И к тараканам я не привыкла. Они у тебя шныряют прямо по столу, брр!

– Можно подумать, что ты живешь во дворце, – краснея, буркнул Дима. Он бросил беглый взгляд на стол и действительно заметил огромного таракана, шевелившего усами.

– Не во дворце, но меня очень даже устраивает.

Все, пока. Провожать не надо.

Нина решительно направилась к двери, но та оказалась заперта. Дима подошел и виновато развел руками. Его голубые глаза смотрели невинно. Нина была готова разорвать его на части. Решимость четко отразилась у нее на лице.

– Не нужно убивать меня взглядом, – засмеявшись, Дима замахал руками. – Миру мир!

– Не смешно.

– Останься, пожалуйста, – умоляюще произнес тот. – Знаешь, ведь я первый раз пришел к этому парку. И надо же было, что ты проходила мимо. Мы могли бы никогда не встретиться, но зачем же теперь расставаться?

– Ты в своем уме?

– Да, я уже говорил.

– Что тебе нужно?! – Нина уже раскаивалась в том, что согласилась приехать сюда.

– Давай ляжем вместе спать, – опустив глаза, сказал Дима.

– Что?

– Просто ляжем в одну кровать. Я клянусь, что не буду приставать к тебе, – он подошел к высокой железной кровати, откинул покрывало. Постель показалась Нине на удивление свежей, недавно застеленной. – Раньше мы всегда спали с мамой. Ну, тогда, когда я был маленький. Зачем я вырос? Теперь я один, совсем один…

Нина ужаснулась: перед ней стоял другой человек. Он был болен, неизлечимо болен одиночеством, и это связывало их больше, чем любые обещания, слова. Он так нуждался в ней. В его глазах была такая отчаянная тоска, что ей стало невмоготу смотреть на это. Она прижала голову Димы к груди, почувствовав, как он успокаивается.

– Я останусь, – тихо сказала Нина. Помогая ему, она надеялась излечиться от собственной неутихающей боли.

Дима радостно засуетился, выключил люстру, зажег два огарка свечи. Он несколько секунд любовался желто-оранжевыми языками племени, а потом резко оглянулся на Нину. В его глазах промелькнуло безумие: пустой, тяжелый, пронизывающий, но одновременно проходящий мимо взгляд. Нина отшатнулась к двери, снова вспомнив, что она заперта.

– Ты где любишь спать, у стены или на краю? – улыбнувшись, спросил Дима.

– На краю.

– Вот и хорошо, – он быстро снял с себя потертые джинсы, носки и, оставшись в длинной футболке неопределенного цвета, юркнул под марселевое одеяло. Отогнув один его угол, жестом позвал Нину.

– Отвернись, – попросила она. Дима мгновенно отвернулся к стене, а она сняла с себя платье и осталась в одном нижнем белье. В голове засела мысль, что ничего более глупого она за все свои девятнадцать лет не совершала, но отступать было поздно. Она быстро заплела волосы в косу, чтобы они не мешали. Еще раз покачав головой, она устроилась рядом с Димой. Потом повернула голову и по привычке посмотрела в окно: звезды молчали, посылая издалека немеркнущий холодный свет. Тогда Нина решила поговорить со своим странным знакомым. Такие разговоры в полумраке зажженных свечей должны быть полны откровенных признаний. Посмотрев на Диму, Нина поняла, что он засыпает.