Плач палача

Рощина Наталия

– До встречи, Ниночка, – Соболев подмигнул ей. – Выпишусь – и под венец.

– До встречи, милый, держись.

Выйдя из палаты, она оставила на столике медсестры пакет с фруктами и заметила Загорского. Он стоял на лестничной площадке с незажженной сигаретой в руке. Он мял ее пальцами, внимательно следя за приближающейся Ниной.

– Он отказался, – подойдя к нему, сказала она. – Он тверд, как никогда. Простите, я ничего не смогла сделать.

– Я знал, но не попробовать не мог, – Владислав Николаевич развел руками. – Отличную роль отвел мне ваш муж – созерцать, как наступает смерть, и не иметь возможности противостоять ей. Он собирается писать, что отказывается от операции?

– Да, как вы и говорили.

– Удивительное

дело, как вы спокойны, – поджав губы, Загорский бросил в ее сторону тяжелый взгляд. Не говоря больше ни слова, он стал спускаться по лестнице. Он явно мечтал поскорее оказаться в своем кабинете, чтобы наконец закурить. Нина поспешила за ним, но он оглянулся и удивленно поднял брови. – Что вы еще хотите?

– Халат, – недоуменно ответила Нина. Она чувствовала, что вызывает негативные эмоции у доктора, и сама спешила поскорее расстаться с ним. На сегодня было вполне достаточно.

– Ах, да. Хорошо, идите за мной.

В кабинете он посторонился, давая ей возможность самой повесить халат на место. Он закурил, продолжая внимательно разглядывать ее. Нина краем глаза заметила это и еще то, что в его глазах появилось нескрываемое презрение. Он смотрел так, как будто это она виновата в том, что Соболев умирает.

– Я не виновата в этом и не хочу его смерти, – взявшись за ручку двери, сказала Нина.

– Почему вы мне это говорите? – Загорский выпустил мощную струю дыма в сторону окна.

– Отвечаю на поток ваших мыслей, в которых мне отведена роль акулы, дождавшейся своего часа, – скривив губы в злой усмешке, произнесла Нина.

– Я редко ошибаюсь, – стряхивая пепел, заметил доктор.

– Сейчас вы это делаете.

– Не уверен.

– Не буду вас переубеждать, – рывком открыв дверь, сказала Нина.

– Не забудьте приехать за ним на такси, когда он окончательно решит покинуть больницу. Чудес не будет.

– Я знаю. Я с детства мало верю в сказки.

Нина вышла из кабинета и, опустив глаза, направилась к выходу из корпуса. Ей казалось, что все смотрят ей вслед и шушукаются, называя убийцей, хапугой, бессердечной тварью. Нина шла, чувствуя, как горят ее щеки. Они стали алыми еще с первой минуты разговора с Геннадием, но сейчас это ощущение стало невыносимым. Хотелось умыться холодной водой, погасить этот пожар, но выйти из больницы хотелось еще сильнее. Нина сбежала по ступенькам и, приложив ладонь к щеке, стала выглядывать такси. «Волга» вынырнула откуда-то, словно только ее и ждала. Оказавшись в машине, Нина облегченно вздохнула. Она не хотела думать ни о сегодняшнем дне, ни о завтрашнем. Она тупо смотрела на мелькавший за окном пейзаж и слушала музыку, которая доносилась из хрипящих динамиков. Она слышала, как знакомый голос выводит рулады, и злилась, что не может вспомнить фамилию исполнителя. Даже решила у водителя спросить, но передумала. Доехав до дома, молча сунула ему деньги и, громко хлопнув дверью, вышла из машины.

На лавочке возле подъезда сидели две старушки, особо рьяно провожавшие ее громким шепотом. Нине казалось, что они нарочно так делают: своеобразный кодекс чести. «Обсуждаем, но так, что ты сразу можешь быть в курсе. Реагировать или нет – твое дело!» Нина решила проигнорировать, как учил ее Геннадий. Поздоровавшись, она с гордо поднятой головой собралась пройти мимо, но скрипучий голос остановил ее:

– И как там Геннадий Иванович?

– Он в больнице, врачи делают все необходимое, – приостанавливаясь, ответила Нина.

– Да уж после тебя, пожалуй, им нечего делать. Угробила нашего Геннадия Ивановича, – зло сверкнув глазами, сказала вторая – совсем дряхлая, с трясущейся головой и руками. Нина не стала отвечать на это. Она только сжала кулаки и пулей влетела в подъезд. Но неугомонная старушка успела громко заметить: – От правды не убежишь! Колет глаза-то!

Закрыв за собой входную дверь, Нина опустилась на невысокий стул в прихожей. Дотянулась до выключателя, щелкнула его. Зажмурившись от яркого света, она оперлась

о прохладную стену. Отсюда был виден открытый шкаф, измятая постель в спальне, стакан с водой, одиноко стоящий на журнальном столике в гостиной. Нина медленно сняла обувь, стащила джинсы, бросив их прямо на пол. Прошла к бару и, внимательно просмотрев все имеющиеся в нем бутылки, выбрала с надписью «виски». Это был любимый напиток Геннадия, когда он хотел снять напряжение.

– Плесни-ка мне заокеанского зелья, – устало говорил он в этих случаях, и Нина знала, что делать.

Сейчас же она открыла бутылку, зачем-то всколыхнула ее и сделала несколько больших глотков прямо из горлышка. Нина позволила себе такое впервые. Она решила, что сейчас можно. Крепче шампанского и мартини она вообще ничего раньше не пила, но эти два благородных напитка никак не соответствовали ее нынешнему настроению. Обжигающая жидкость перехватила дыхание, но через несколько мгновений приятным теплом растеклась внутри. Поведя глазами вокруг, Нина увидела, что портрет подмигнул ей. Это было слишком. Нина почувствовала легкое головокружение и, поставив бутылку на место, на едва слушающихся ногах отправилась в спальню. Там она, уже засыпая, сняла свитер, браслет и серьги и прыгнула в кровать.

Прохладная постель была слишком просторна для одного человека. Нина натянула одеяло до подбородка, легла на левый бок, лицом к окну. Она всегда засыпала на этом месте, глядя в окно. Ей не хотелось ложиться на подушку Геннадия. Она лишь прикоснулась к ней кончиками пальцев, не оставляя следов, и снова принялась сосредоточенно смотреть в окно. Геннадий много раз пытался узнать, что она там высматривает в этой пронзительно черной бесконечности, усеянной в ясную погоду миллионами звезд.

– Я жду знаков, сигналов. Иногда мне кажется, что звезды составляют некие фразы, предназначенные именно для меня.

– Какой ты ребенок, – улыбался Соболев, чем задевал Нину. – А еще говорила, что не любишь сказки.

– Я не отказываюсь, но звезды – это раскрытая книга жизни, не каждому дано ее прочесть. И сказки здесь совсем не при чем!

Нина вспомнила этот разговор, глядя сквозь стекла на черное небо, усеянное звездами. Она попыталась сосредоточиться, чтобы прочесть послание. Оно, может быть, давно дожидается ее, а она забыла об этой небесной почте. Нина вглядывалась в мерцающие огоньки за окном, не зная, что скоро для нее станет судьбоносной цифра «три»: через три дня Геннадия выпишут из больницы. Перед этим он напишет документ, в котором снимет с врачей всю ответственность за состояние своего здоровья. Еще через три дня, используя связи Геннадия, они распишутся в районном загсе. Тихо, без шумихи, только со свидетелями – семейной парой, с которыми Соболев давно поддерживал отношения. Нина отправит маме телеграмму, в которой сообщит, что теперь у нее новая фамилия, новая жизнь, и она счастлива. В чем-то она лукавила, но ей нужно было слишком многое объяснять маме, а желания делать это не возникало. Гораздо легче оказалось просто поставить в известность. А еще через три дня Геннадия не станет. Он будет умирать в мучениях, и только морфий на какое-то время станет его проводником в реальность.

Этот Первомай Нина не забудет никогда… Когда все закончится, на усталом, похудевшем лице Геннадия появится выражение облегчения и покоя. До Нины не сразу дойдет смысл происшедшего. Она будет долго смотреть на совсем новое, блестящее обручальное кольцо и разговаривать с Геннадием. Она будет разговаривать с ним все дни до похорон и много дней после. Это не будет ей казаться странным. Для Нины это общение станет чем-то жизненно необходимым. Память навсегда оставит некие пробелы. Нина о многом потом будет только догадываться, удивляясь. Похороны пройдут словно долгий сон. Она увидит невероятное количество людей, которые захотят проститься с ним. Многих она вызвонит сама, листая записную книжку Соболева. Большинство узнает об этом по цепочке, которая очень быстро передает дурные вести.