Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Что, каков? — тоже улыбнулся Геринг.
Документ и в самом деле был любопытнейший. Внешне он представлял собою схему из соединенных линиями четырехугольников, в каждом из которых значилось конкретное имя и звание. Вверху стоял фюрер. Ниже, соединенный с ним прямой линией, — обергруппенфюрер СС Рудольф Гесс. Еще ниже, соединенный линиями с обоими, — сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Под ним в одну цепочку вытянулись четыре прямоугольника — Геринг, Геббельс, Лей и… Борман, группенфюреры. Наконец, в самом низу ступенчато расположились Кепплер, фон Ширах-младший,
— Фюрер это видел? — спросил Рудольф.
— Нет. Если хочешь, посмеши его сам. — А что здесь смешно, по-твоему?
— То, чего нет, естественно.
Гесс снова посмотрел на схему. В самом деле, где же Штрассер, Амман, Бухлер? Где Пуци? Где Рем, наконец? Очевидно, их Хайни не берет в дело.
— Ну, что скажешь? — поинтересовался Геринг. — Только ли это психологический феномен Гиммлера или ты видишь еще что-то?
— Я думаю, это… круговая порука.
— ?
— Гиммлеру даны полномочия по формированию личной гвардии фюрера, цели и задачи которой определены, но перспективы пока неясны. Возможно, он готов взять на себя ответственность за работу, от которой прочие структуры станут воротить нос.
Геринг даже свистнул.
— Хорошенькая перспектива — сделать нас всех соучастниками…
— Ты хочешь сказать: сообщниками? Кстати, кто у него украл эту бумажку? Бдительный Хайни, наверное, посыпает голову пеплом.
— Мне ее передал один из его людей. Один из тех, кого он отбирает для себя по расовым признакам. Голубоглазый блондин. Бывший морской офицер из Ганновера. Я записал его имя. Гейдрих, кажется.
— Я думаю, можно поступить по-божески и возвратить Гиммлеру его шедевр, — сказал Гесс.
— Хорошо бы предоставить воришке случай возвратить это шефу собственноручно и понаблюдать… — размечтался Геринг. — Впрочем, такие сцены — не в моем вкусе. И все же я бы его проучил.
— Кого?
— Хайни.
— Пожалуй, ты прав. — Гесс на минуту задумался. — Тогда схему следует сжечь, а Гиммлеру дать понять, что мы с тобой о ней знаем. Пусть проверит свои кадры. «Преторианцев» иногда полезно встряхивать, иначе они утрачивают бдительность, что отрицательно влияет на безопасность фюрера. А это недопустимо.
— Отлично! Именно этого я и хотел!
Про себя Геринг ругнулся. Затевая разговор, он имел в виду что угодно, только не подобную чушь. Уникальная способность Гесса все сводить к идеологии или безопасности Адольфа порой забавляла его, а порой выводила из себя. Если бы речь шла о ком-то другом, Геринг давно бы махнул рукою, но перед ним сидел человек, чье воздействие на Гитлера оставалось неотразимо, — единственный, кому Гитлер уступал просто так, за зеленые глаза, как говорил язвительный ревнивец Пуни.
Когда Эльза в купальном халатике вошла в спальню, муж сидел на постели и с трудом удерживал себя в вертикальном положении.
— Эльза, что-то я хотел…
— Спать, спать… — прошептала она, легонько толкнув его на подушки. И подумала, а не съездить ли ей на пару недель в Неаполь или Вену, на открытие оперного сезона. Можно
Двадцать второго в Бергхоф возвратился фюрер и привез дурную погоду. Машины еще катили по дороге, ведущей к дому, а за ними уже шла лавина воды, постепенно заволакивая округу сплошной пеленою. Ливень рухнул стеной и продолжал крушить все с грохотом и сверканием молний, за полчаса обратив райские кущи Бергхофа во что-то мутно-бесформенное.
Гитлер приехал усталый, с больным горлом. Неврастеники из берлинского СА, требовавшие денег и самоуправления, разгромили собственную штаб-квартиру и передрались с СС, так что гауляйтеру Берлина Геббельсу ничего не оставалось, как обратиться за помощью к берлинской полиции, чтобы унять взбесившихся соратников. Штрассер, давно скрипевший зубами на «перебежчика» Геббельса, говорят, хохотал до слез.
В это время сам фюрер ходил по пивным, ругал последними словами партийных болтунов, вставших между ним и его любимыми штурмовиками, грозил, убеждал, напоминал о пройденном пути и сулил денежное обеспеченье, пока окончательно не охрип. Тогда он сел за стол и весь последующий день рассматривал заявления и жалобы обиженных, чем в конце концов всех утихомирил.
Францу фон Пфефферу, шефу СА, он прохрипел, что тот не оправдал его надежд, что СА сделались неуправляемыми, а бюрократия сжирает все средства, затем вызвал Рема и сиплым шепотом объявил себя новым командующим СА, а Рема — начальником штаба. Наконец, уже практически молча принял присягу.
Фюрер сказал всем, что едет в Мюнхен, а сам возвратился в любимый Бергхоф.
— Я выдохся, — сказал он сопровождавшим его Геббельсу и Пуци. — Если я неделю не помолчу среди сосен, то не смогу продолжить избирательную кампанию.
Поднимаясь по ступеням открытой веранды, как из брандспойта поливаемой дождем, Гитлер выглядел больным и отрешенным, но, увидев вышедшую к нему Ангелику с маленькой пунцовой розой в волосах, впился в нее взглядом. Когда она, взяв его под руку, удалялась с ним во внутренние покои, картина была уже иная — ноги фюрера перестали заплетаться, спина распрямилась.
В спальне она быстро повернулась и положила ему руки на плечи.
— Тебе здорово досталось, да? У тебя такой побитый вид. Мне так жаль…
— У тебя новые духи? — прошептал он, глубоко вдыхая незнакомый запах. — Как хорошо.
— Это сандал. Он мне не идет, но нравится. И роза пахнет от дождя. Это… эклектика.
— Как хорошо. — Он сел в кресло и вытянулся в нем. — У меня от тебя кружится голова.
— Я тебя раздену, — сказала Гели. — Ложись. Он с удовольствием улегся на медвежью шкуру, брошенную на пол у постели, жмурясь и улыбаясь от предвкушения, а она принялась расстегивать пуговицы и пряжки, медленно снимая с него вещь за вещью, при этом щекоча ноготками кожу и поглаживая обнажившиеся места. Для него это был привычный отдых и наслаждение; для нее — утоление чувственности, переходящее в возбуждение, которого она продолжала отчаянно стыдиться, но без которого уже не могла жить.