Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Нет, я реалист.
— По дороге сюда у нас зашел спор об иррациональном в искусстве, — сказал Лей, выруливая на освещенную дорожку. — Правда, мы говорили о театре.
Он покосился на Маргариту.
— Мне кажется, все увиденное следует непременно осмыслить, — начала она. — И реализм — лучший из методов…
— …постижения гармонии, — заметил Лей. — А если мир — хаос? Если он комплекс парадоксов и алогизмов?
— Если мы примем это за данность, что, по-моему, не так, — и тогда не лучше ли работать простыми и понятными инструментами?
—
— Вы не учитываете одну вещь, — сказал художник. — Мы живем в перманентной революции, а иррационализм — что-то вроде камуфляжа, но непонятно, по какую сторону баррикад…
— Вот-вот, так прямо и говорите, — кивнул Лей, — что хотите сделать художественный метод не орудием познания, а оружием борьбы. Кстати, где вы живете?
— На Кайзерплац. Да, нет, я, например, совсем не борец. Просто не люблю сам себя морочить и никому не позволяю.
— Вот и я о том же говорила, — с готовностью повернулась к Роберту Маргарита. — Иррационализм — это гипноз. А я не желаю…
— Значит, вы никогда не будете счастливой, — еле слышно произнес он.
Но она услышала, и сердце замерло на мгновенье. Вальтер тоже не нашелся, что добавить. Или не захотел. Гели посмотрела на него два раза. Он понял ее взгляд и спросил, уже обращаясь к ней одной:
— Вам понравилась пьеса?
— Да, — кивнула она. Он так смотрел на нее, что она смутилась.
— А вам, Роберт? — спросила она Лея.
— Пьеса глупая. Но спектакль хороший.
— Слишком реалистична? — усмехнулся Вальтер.
— Неэтична, — отвечал Лей. — Есть вещи, которые каждый решает наедине с собой и обычно в последнее мгновенье. Кричать об этом со сцены — не искусство.
«Мерседес» стремительно пересек Кайзерплац, свернул в переулок, остановился возле темных домов. Художник поблагодарил и вышел. Лей тут же развернул машину. Они с Маргаритой заметили, как Ангелика дважды обернулась.
На следующее утро у Йозефа Геббельса были готовы четыре статьи по поводу «французской заразы», «осиного гнезда», «шпионского логова» и всего прочего о модном салоне Шарля и Полетт Монтре. Однако решимость Йозефа к рассвету настолько ослабела, что он уже готов был бросить всю писанину в камин.
«Мало мне каждодневного абсурда, которым приходится заниматься, так еще и эти бабьи штучки», — негодовал он, расхаживая по спальне и ежась от озноба после бессонной ночи. Он отправился завтракать с твердым намереньем поставить Хелен с ее глупостями на место.
Завтракали у фюрера всемером; из дам присутствовала Елена. Она сидела слева от фюрера, за хозяйку, и была сегодня так хороша, так чудовищно обольстительна, так ласково глядела… Все это заметили
У него состоялось короткое объяснение с фюрером. Роберт пожаловался на боли в сердце и сказал, что хотел бы взять отпуск сразу после церемонии открытия Коричневого Дома в конце месяца.
— Вы, как и Гесс, присаживаетесь отдохнуть, когда чувствуете, что умираете, — проворчал Гитлер.
О недавнем срыве, естественно, не было сказано ни слова.
После завтрака Лей отправился покурить в кабинет Кренца, туда к нему и явилась Елена.
— Мне известно, где ты был ночью, — заявила она. — Адольф не знает, а я знаю. И я хочу тебя предупредить. Поаккуратней с Ангеликой. Гитлер ревнив.
Он ничего не ответил. Елена присела к нему на ручку кресла и обняла одной рукой.
— Ты на меня сердишься?
— За что? — спросил Роберт.
— Тогда зачем тебе эти девчонки? Что ты их всюду таскаешь за собой? И глупо, и рискованно.
Он снова не ответил. Она вынула у него изо рта сигарету и, нагнувшись, впилась в губы. Поцелуй был долгим. Пока он длился, вошел Геббельс и замер в дверях.
Это она… Она сама попросила его зайти минут через пять к Кренцу… Вот для чего!
Лей, краем глаза заметивший унылую спину выходящего Йозефа, разозлился не на шутку. Отстранив Елену, он отошел к окну и снова закурил. Что бы ни творили женщины, Роберту никогда еще не доводилось делать выговор в подобной ситуации.
— Для чего ты издеваешься над ним? — спросил он как мог спокойнее. — Дай человеку работать.
— Над кем? — наивничала Елена. — Значит, я была права, ты на меня злишься! За эту французскую липучку? Но я же ее не трогаю.
Лей молча курил.
— Или здесь другое? — прищурилась она. — Моя вина в том, что мне не двадцать? Но твоим театралкам тоже не двадцать, а по двадцать три! Итальяночке было восемнадцать, это я еще могу понять.
Роберт затушил сигарету. Он почувствовал тошноту и тупую, толчками, боль в левой стороне груди. Хелен подошла сзади и, обняв, прижалась к его плечу. Она знала свою силу. Опыт напоминал ей, что она всегда добивалась своего, даже этот мучитель в конце концов сдавался. Нужно только, чтоб он вспомнил…
— Пойдем… Ты ляжешь, а я почитаю тебе любовные записочки от поклонниц. Их с утра уже целый поднос, да еще в букетах столько же. Ты популярен, как миланский тенор.
Цветы и письма начали поступать еще со вчерашнего вечера. Огромные букеты роз заполонили гостиную на первом этаже дома. Не зная, как отнесется к этому не терпевший сентиментальностей Роберт, Кренц распорядился передавать ему лишь конверты. В основном это были послания кельнских дам из высшего света «доктору Лею» с пожеланиями скорейшего выздоровления. Эти же поклонницы подвигли мужей сделать в связи с покушением крупные пожертвования в партийную кассу, что было, как всегда, очень кстати.