Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Мне-то что делать? — морщился Лей, потягиваясь. — Сил больше нет.
— Потерпи еще пару дней. Следствие закончат быстро. Опубликуем все материалы и отпустим твою душу на покаяние.
— Пришли мне хотя бы завтрашние корректуры, а то я даже не знаю, какую чертовщину вы там состряпали, — сердито сказал Лей.
— Пришлю, если еще не отправили в типографию, — обещал Пуци.
Но, по-видимому, корректуру уже увезли, потому что вместо нее появилась Елена с черновиками и предложила почитать вслух то, что его интересует. Она выглядела сдержанной и чем-то
— Если ты устал, то достаточно, — сказала она. — Я пойду.
Его это несколько удивило — он был уверен, что она захочет остаться с ним. Но она спокойно собрала все в папку и, лишь минутку помедлив, удалилась.
«Даже она сбежала, — усмехнулся про себя Роберт. — Воистину я зависти достоин!»
Позднее утро началось у него с приема посетителей. Роберт отлично выспался; сердце не болело, голова — тоже. Он с удовольствием принял бы сейчас холодный душ и пробежался бы по свежему снежку на лыжах, но вместо этого…
Баронесса фон Шредер привезла с собою знаменитость — парамедика Феликса Керстена, который, осмотрев Лея, заявил, что тот стремительно восстанавливает свой баланс, назначил массаж и еще какие-то удивительные процедуры, во время которых Роберту предлагалось сидеть на полу, поджав ноги, лицом на восток, «самоуглубляться» и «перераспределять энергию». Керстен был настроен столь решительно, что Лей сделал попытку перераспределить его энергию и недолго думая указал на Гиммлера, который, как и Рудольф, был по натуре мистиком и легко покупался на весь этот парамедицинский сюр.
Лей объяснил Керстену, что коллега Гиммлер очень нуждается в такого рода помощи, поскольку несет на себе тяжкий груз неоднозначных решений.
После визита Керстена его посетила баронесса. Светская львица очень помогла Лею в свое время в Кельне, фактически открыв для него салоны и кошельки рейнских промышленников. Дальнейшее для энергичного и обаятельного Роберта уже не составило труда. Фюрер ездил на Рейн, как на гастроли в Америку, успешно пополняя партийную кассу, поскольку баронесса неустанно создавала ему репутацию некоего рокового мессии, и местная знать выкладывала по 200–300 марок, чтобы поглядеть на этот феномен.
Все знали, что Амалия фон Шредер влюблена в Роберта Лея, она этого не скрывала, подчеркивая, естественно, платонический характер отношений, и даже перед мужем отзывалась о нем как о мужчине, в котором нашла свой идеал, — сильном, волевом интеллектуале с тонкой душой, отчаянной смелостью и темпераментом южанина.
Увидав свой идеал, обложенный подушками и с компрессом на голове, она не была разочарована — вид страдающего Роберта возбуждал ее. Она вышла от него, пылая негодованием по поводу отъявленных злодеев, стреляющих из-за угла в истинных героев немецкого народа. Затем Лея посетил франкфуртский мэр с супругой; за ними — супруга стального магната Веглера. После ее десятиминутного щебетания Роберт долго лежал в состоянии тяжелой прострации. Потом, в ярости расшвыряв подушки, он запер дверь и позвонил Геббельсу.
Йозеф этого, безусловно, ждал. Однако ночь
— Ты н-немедленно н-напишешь оп-провержение и из-звинишься за ошибку, иначе я т-тебе г-голову с-сверну! — орал бешеный Лей, заикаясь на каждом слове.
— Хорошо, я выясню, разберусь… Дай мне время… — отвечал Геббельс.
Самое лучшее было сейчас потянуть время, пока у «бульдога» пройдет первый гнев.
Второй звонок раздался через четверть часа. За это время Лей, по-видимому, прочитал те статьи о шпионском гнезде Монтре, о которых с упоением щебетала ему фрау Веглер, и снова впал в неистовство. Он обозвал Йозефа параноиком и еще невесть как, пообещал немедленно отправиться в редакцию с ротой СС и под дулами заставить их напечатать опровержение «параноидальной галиматьи недоносков от псевдополитики». Геббельс знал, что Лей практик — что говорит, то и делает, поэтому быстро проинформировал Штрайхера и попросил его повлиять на коллегу.
У Штрайхера с Леем сохранялись ровные отношения делового сотрудничества. Репутация гонителя рейнских евреев создала гауляйтеру надежный щит против упреков ревнителя расовых установок партии, и сейчас Юлиус Штрайхер, узнав, что в основе ярости Роберта лежат личные отношения с одной из жертв «франкфуртской операции», решил спокойно с ним поговорить, напомнив о приоритетах. Но Лей не стал его слушать.
— Есть предел! — заявил он. — Я подчинил свою жизнь партии и воле фюрера. Но я никому не давал права делать из себя бессловесное насекомое без воли и сердца, подчиняющееся лишь инстинктам борьбы! Нет, Юлиус! Если этот мудозвон немедленно все не исправит, я это сделаю сам.
— Боюсь, в таком случае ваша с Йозефом склока дойдет до фюрера, а я не уверен, что он примет твою сторону, — сказал Штрайхер. — Хотя по-человечески я тебя могу понять. Геббельс, конечно, скотина, тем более если сам спал с ней.
Прошло около часа, и Йозеф надеялся, что Лей чуть поутих. Нет, не тут-то было. К тому же Штрайхер фактически принял его сторону, заметив Геббельсу, что тот поступил не по-мужски.
Никто из них, конечно, не догадывался о катализаторе скверной истории — прекрасной Елене, но Йозеф скорее умер бы, чем позволил кому-нибудь об этом узнать. И ему ничего не оставалось, как только напускать на себя высокомерие и отвечать на упреки Штрайхера в известном стиле: мол, интересы дела превыше всего.
Лей ждал еще час. И Геббельс ждал, ничего не предпринимая. Он не знал, кто и как поведет себя в продолжении этой драмы, но знал, что все готов принять на себя, и даже испытывал своеобразное удовольствие от приносимых во имя любви жертв. Хелен тоже помалкивала.
Лей позвонил Гиммлеру. Он все честно рассказал ему кроме того, что Полетт была и любовницей Геббельса (об этом говорить было противно), и попросил у него сопровождения из нескольких человек — безусловно, в штатском — на случай, если придется оказывать давление.