Плачь, Маргарита
Шрифт:
В партии Штрайхера не любили, в особенности Геринг и Гесс, которые откровенно его сторонились. Он же в глаза называл их чистоплюями, а Гесса — еще и белоперчаточником. Гитлер всегда внимательно следил, чтобы эти двое не сходились вместе. Рудольфу он это объяснял тем, что бережет его нервы; Штрайхеру — что ценит в нем старого бойца и сам всегда сумеет его понять. Все, однако, догадывались, что именно случится, если «белоперчаточник» все же упрется и поставит перед фюрером дилемму, как он это уже делал в 1923 году в отношении Рема. Понимал это и сам Юлиус. Однако его вечно
В данный момент Штрайхер как будто почувствовал, что речь за самым дальним от фюрера столиком идет именно о нем. Искоса глянув на отвернувшегося от него Рудольфа, Юлиус остановился и, шумно выдохнув, принял воинственную позу.
— Собственно говоря, мне непонятно, — начал он, по-носорожьи, в упор вперившись в Гесса и похлопывая хлыстом о раскрытую ладонь, — по какой причине вы опять отказались дать статью для моей газеты! Это принцип? Какой же? Я хочу знать!
— Я не умею описывать сексуальные фантазии конфирмантов, — пробормотал Гесс, все еще не поднимая головы, чтобы подольше не видеть неприятного прищура сверлящих его глаз.
— Если вы чересчур заняты, то довольно перепечатки из «Эссенер национальцайтунг», — заявил Штрайхер даже как будто миролюбиво. — Мне понравилась ваша статья о чистоте восточных рас. Она вполне отвечает боевому духу «Дер штюрмер»!
— Если это так, то она достойна лишь мусорной корзины, — огрызнулся Гесс, Штрайхер еще сильнее прищурился. На его губах заиграла зловеще-кокетливая улыбка.
— Вы хотите сказать, что любимая газета фюрера достойна… подобной участи?! Нет, этого не может быть! Я что-то не так понял?
Гесс отвернулся. Он проклинал себя за несдержанность. Он взял себя в руки, однако слова уже сорвались с языка. Слова, произносить которые он не имел права. Он снова повернулся к Штрайхеру, но смотрел не в лицо, а чуть ниже.
— Возможно, я вас не понял. Моя статья совсем не так хороша, как вам кажется. Я… переделаю ее и пришлю вам новый вариант.
Штрайхер широко улыбнулся. Он был очень доволен тем, что их слышали по меньшей мере два десятка человек, а еще больше — тем, что дал чистоплюю урок, которого тот долго не сможет забыть. Он вежливо кивнул и удалился. Рудольф еще некоторое время сидел неподвижно, с ощущением вылитого на голову ведра помоев.
— Плюнь, — посоветовал Геббельс, придвинув к нему бокал. — Я тебе обещаю реванш. В самое ближайшее время.
…Уже утром следующего дня Гесс выполнил обещание, данное Юлиусу Штрайхеру, — послал в редакцию «Дер штюрмер» свою переделанную статью об истории формирования и особенностях восточных рас. Можно только догадываться, с какою злобной радостью сотрудники редакции восприняли этот абсолютно правильно истолкованный ими шаг, да еще в то самое утро, когда партийные газеты дружно сообщили своим читателям о том, что личный секретарь фюрера Рудольф Гесс назначен шефом новосформированного политического бюро НСДАП.
Объезжая перед отпуском «партийные точки» и сдавая дела Борману и Францу фон Пфефферу, бывшему командующему СА, с которым, вопреки совету фюрера, Рудольф
— Еще не имея официальной власти, мы уже выкормили в партии целую свору лизоблюдов, — посетовал он Гитлеру — Но разве к этому мы стремились? Разве фюрер-принцип предполагает поголовное угодничество? Просто черт знает что такое я сегодня наблюдал! Ни одного лица вокруг — только маски! Я все утро говорил практически сам с собой.
— А-а, не нравится? — позлорадствовал Адольф. — Теперь будешь знать, каково мне твой фюрер-принцип на себе таскать! Я ведь тоже живой. Пока.
— Все-таки нужно с этим что-то делать, — продолжал Гесс. — А то новички не поймут, куда они попали. Нужно вдохнуть свежую энергию в слово «товарищ». Я этим займусь. Сначала — через серию статей в наших газетах, потом — через конференции и съезд. Что ты так смотришь?
— Да нет, все верно. Формально ты прав. Только раба не изменить, и рабы порождают рабов.
— Я сейчас, пока ехал из редакции, пришел к выводу, — сказал Гесс, — что воспитывать нужно не с пяти лет, а с двух. Как только ребенок твердо станет на ноги и начнет говорить фразами, нужно забирать его у родителей и давать новое воспитание. Только тогда будет толк. Нужно создать такие пробные заведения для двух-пятилетних детей.
— Любопытно, — хмыкнул Адольф, — что сказала бы на этот счет твоя жена.
— Я не считаю себя рабом. И Эльзу — тоже.
— И кто покажет пример?
— Тот, кому будет приказано.
— Наконец-то ты заговорил без интеллигентских соплей, Руди, — кивнул Адольф. — Это хорошо. А то еще года три назад на подобную тему ты бы… Ладно! Не станем вспоминать. Лучше посоветуй, что мне делать с мартышкой. Мечется, ничего не слушает, то запирается, то ходит за мной по пятам… Ты как-то ладишь с нею…
— Может быть, взять ее с нами в Берлин? Тогда ты уж точно приедешь, — улыбнулся Гесс.
— А Эльза? Не начинаю ли я злоупотреблять ее великодушием?
— Даже не думай об этом. Если Гели едет с нами, нужно предупредить ее, чтобы собиралась!
— Да… Мы с тобой хорошо придумали, — покачал головой Адольф. — Но что скажет твоя жена?
Эльза сказала: «Конечно! Не бросать же ее здесь одну. Только я хочу, чтобы у тебя не оставалось сомнений: Гели дорога мне и сама по себе». — «Рад это слышать», — пожал плечами Рудольф.
Поезд Мюнхен-Лейпциг отправлялся ровно в восемь вечера.
У фюрера еще не было собственного поезда; для его переездов обычно выкупался вагон или два, в зависимости от числа сопровождающих. Зато проводы вождя НСДАП могли показаться любопытным мюнхенцам по меньшей мере встречей германским президентом королевы Великобритании. Эскорт черных «мерседесов», оцепление из затянутых в черное гиммлеровских «преторианцев», десяток чинов СА со всеми регалиями, национальный гимн, заглушающий свистки паровозов, четкие движения, отрывистые команды, рукопожатия, регламент — все выглядело так, как будто имело давние традиции.