Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Но ведь тебе это нравится, — улыбнулась Ангелика.
Он покачал головой.
— Мне нравятся совсем другие вещи. Это ведь ты воображаешь себя великой актрисой, и любое возвышение тебе кажется сценой, а любая сцена — местом для триумфов. А я… усталый руководитель несчастной партии с вечно больным горлом.
Теперь улыбнулись уже все трое.
— Любопытно, что будет через десять лет? — Ангелика, у которой от шампанского приятно кружилась голова, мечтательно уставилась в потолок. — Что говорят астрологи?
— Здесь довольно простой логики, — заметил Гесс. — Через десять лет мир будет лежать
— Ну, это-то понятно, — согласилась Гели. — Но что будет со всеми нами? Нет, десять лет — это долго. Через год?
— Давайте проверим собственную интуицию, — предложила Эльза. — Мне кажется, и астрологи в большей степени пользуются именно ею. Пусть каждый загадает про себя. Например, 13 сентября 1931 года я, Эльза Гесс, буду сидеть в «Рейхсадлере» с бокалом вина и вспоминать все, что было 13 сентября 1930 года. Все улыбнулись — кроме Рудольфа.
— А я, Адольф Гитлер, буду смотреть в глаза Эльзе Гесс и гадать, отчего это иные женщины с годами приобретают необъяснимое очарование, в то время как мы, мужчины, только теряем и теряем.
— Я тоже буду гадать, — проворчал Гесс, — отчего это на иных женщин вино действует не самым лучшим образом.
Потом все трое посмотрели на Ангелику, которая, как будто сосредоточиваясь, медленно закрыла глаза. И, вздрогнув, открыла их с недоумением.
— А я… ничего не вижу.
— Это оттого, что ты не туда глядишь, — поморщился Гесс. — И вообще, я подобных развлечений не понимаю. Ты знаешь, — бросил он жене, — они мне напоминают клоунаду в соборе.
— Да, дорогая, — поддакнул Гитлер. — Давай признаем, что, при всем своем материалистическом строении, мир еще содержит такие области, которые не стоит задевать походя. Мне это представляется в виде старинного замка, часть помещений которого обжита владельцами, но остаются и такие, где нет света, паутина по углам и куда даже дети не забегают, играя в прятки.
— В конце концов хозяева войдут и туда, — сказала Эльза. — Проведут электричество, выметут паутину.
— Все дело в том, как войдут. Если с уважением и осторожностью — одно, а если с ломом, то не повалятся ли из шкафа фамильные скелеты…
— В своих аллегориях ты не выходишь за рамки материального, — заметила Эльза.
Цифра 107 оказалась пророческой, а результаты выборов — ошеломляющими. Около шести с половиной миллионов отчаявшихся немцев отдали свои голоса за НСДАП. Сто семь депутатских мандатов!
Утром семнадцатого сентября Коричневый Дом, бывший Бардовский дворец на Бриннер-штрассе, приобретенный партией на пожертвования Фрица Тиссена, гудел, подобно улью перед грозой. Штаб-квартира партии еще окончательно не переехала с Шеллингштрассе, но КД уже начинал приобретать тот вид, которого желал для него фюрер, — здесь еще не было роскоши, но монументальность уже заявила о себе. Как раз накануне завезли ярко-красные кожаные кресла с высокими спинками и гигантский высоковорсовый ковер со свастиками для кабинета вождя.
Едва фюрер вошел в просторную приемную, к нему хлынул поток сторонников и почитателей, радующихся победе. Среди них оказался и Альфред Гесс, родной брат Рудольфа, со своим другом Гейнцем Хаусхофером и его старшим братом Альбрехтом Хаусхофером, университетским товарищем Рудольфа, предметом затаенной ревности фюрера.
Коричневый
В сенаторском зале около трех сотен человек слушали рассуждения фюрера о будущем Германии и мира. Речи произносили Геринг, Штрассер, Геббельс и Лей. Поздравить нацистов явились даже президент Рейхсбанка Ялмар Шахт и серый кардинал президента генерал Курт фон Шлейхер.
Гости разъезжались перед рассветом. Прощальное рукопожатие фон Шлейхера и лидера НСДАП зафиксировал неутомимый Гоффман. Впрочем, снимок едва ли вышел удачным — голова фюрера склонилась слишком низко.
К концу сентября в Мюнхен вернулось лето. Стояла настоящая жара, и в общей партийной приемной Коричневого Дома было не продохнуть. Еще за месяц до выборов в штаб-квартиру на Шеллингштрассе набивалось до сотни желающих вступить в НСДАП. Теперь их число утроилось, и прием заявлений перенесли в более просторные помещения Коричневого Дома, но и там уже сделалось тесновато. С притоком новичков надвинулась гора организационных проблем. Требовались опытные администраторы и добросовестные бюрократы.
— Мы парламентская партия только по принуждению! — заявлял фюрер во всеуслышанье. — Победа, которую мы одержали, — новое оружие в нашей борьбе!
Это была кость, брошенная штурмовикам и крылу Штрассера-старшего. С другой стороны, Гитлер дал понять канцлеру Брюнингу, что о коалиции с правительством социалистов не может быть и речи.
В эти жаркие, душные дни конца сентября 1930 года Адольф занимался приятным делом — формировал теневой кабинет.
— Я хочу видеть тебя своим заместителем, — прямо сказал он Рудольфу, — и должен получить от тебя ясный и однозначный ответ. Раз и навсегда. Я должен знать, могу ли я всегда и во всем на тебя положиться.
Гитлер определенно ожидал заверений вроде: да, разумеется, я с тобой до конца, — но Гесс ничего не ответил. Возможно, ему просто помешал телефонный звонок, раздавшийся в этот момент в кабинете фюрера. Трубку взял Рудольф. Он несколько минут молча слушал, потом грубо выругался и после паузы сказал уже относительно спокойно:
— Звонил Штеннес. Он приехал в Мюнхен специально чтобы портить тебе нервы. Обещал пристукнуть Бормана из-за медкомиссий при Фонде пособий. Я поеду на Шеллингштрассе и побеседую с ним. Вообще, он очевидный психопат, а в СА их развелось что-то чересчур много. Я, пожалуй, вызову Гиммлера, и пусть он возьмет восточные области под свой контроль.
Гитлер кивнул.
Когда Гесс вышел, он минут десять ходил по кабинету, борясь с раздражением. На его столе лежал полный список членов его правительства, руководства СА, разведки — все имена и все структуры, необходимые для запуска его плана, то есть все необходимое, чтобы начать. Но у него не было главного — ощущения реальной власти.
Не это ли дал понять ему сейчас его предполагаемый заместитель? Проанализировав такую возможность, Адольф улыбнулся. В двадцать третьем, не имея ничего, они щедро делились друг с другом абсолютной убежденностью, что будут там, где должны быть, и получат то, что обязаны иметь. И вот теперь, когда остался лишь шаг, Рудольф засомневался? Нет.