Плач кукушонка
Шрифт:
— Запомни, Влад, два основных правила поведения летчика в командировке: допускается только страсть и никаких намеков на любовь, а любить допустимо лишь моложе и краше жены. И то в исключительных случаях.
— Она красивая и очень хорошая, — Влад прямо глаза прикрыл от сладких воспоминаний.
— Но не лучше жены, — возразил Иваныч. — К тому же старуха. Не должна быть новая пассия старше прежней. С такой регрессией и до некрофила скатиться запросто.
— Хотелось бы, Иваныч, значение столь мудреного слова понять, — робко попросил Женя.
— Это любовь в гробу, — грустно пояснил Влад, от чего Женя неприятно скривился. —
— Ладно, порешим так, — постановил Иваныч. — Отпустим тебя к ней на пару дней, дабы сам убедился в правоте наших слов. Лучше один раз трахнуть, чем сто раз сие деяние представлять. А то от твоего горько-кислого вида у Жени жизненный тонус падает.
— И вовсе он не падает, — испуганно возразил Женя. — Как стоял, так и стоит.
— Тонус и пенис — понятия абсолютно разные.
— Ага, — согласился Женя. — Но все равно мне Влада вид как-то по барабану. Его проблемы, у него пусть падает.
— Наливай, — скомандовал Иваныч. — А ты созванивайся и вперед, поднимай настроение с тонусом и хренисом.
Наталья встретила его с широко раскрытыми от удивления и безумной радости глазами. Влад не стал звонить, а просто собрался вечером и пришел. Он долго звонил в дверь, слыша сквозь тонкую фанерную обивку слабое бренчание простуженного охрипшего звонка, затем нетерпеливо постучал. И только тогда услышал шаги, приближающиеся к двери. Наталья стояла в коротеньком халате и с распущенными растрепанными волосами. Она сначала не поверила в видение, но быстро пришла в себя и, схватив Влада двумя руками за воротник летной куртки, зашвырнула его в квартиру. От радости она не знала, за что хвататься. Быстро усадила его за стол, побежала на кухню, притащила несколько тарелок с закусками, бутылку вина, бокалы. И все говорила, говорила. Потом замолкала, становилась перед Владом на колени и обнимала его ладонями свое лицо. Затем вскакивала и продолжала говорить и бегать.
— А Райка сказала, что ты больше не придешь. Все это просто командировочные шашни. А мне так хотелось хоть еще раз тебя увидеть, ощутить. Хотелось всего тебя.
— Рая это кто?
— Ну, та, которую ты сперва пригласил. Она потом пожалела, когда узнала, кто ты. Ей поначалу показалось, что ты солдат с отряда в самоволке. Сильно молоденький. А потом ты ей понравился, но я тебя уже не отпускала.
— А родители где?
— Они на неделю уехали в Россию, там мой старший брат живет. Вот погостить решили. Так что нам никто не помешает.
Им действительно никто не мешал все эти дни. Влад с утра уходил в гостиницу, а вечером словно домой возвращался в любовное гнездышко, где они никак не могли намиловаться друг другом. Потом вернулись родители, затем закончилась командировка, и Наталка, чувствуя приближающуюся разлуку и понимая сердцем, что она возможна навсегда, последнюю ночь проревела у него на груди.
С тяжелой болью в сердце и тоской в груди покидал Влад этот приграничный городок, но обещал обязательно и очень скоро вновь посетить его.
Татьяна встретила его подозрительно ласково. Во-первых, не сдержала свое обещание по вопросу убытия к маме. Во- вторых, повисла у него на шее прилюдно, схватила командировочную сумку и потащила мужа домой, где все говорило о подготовке к встрече, учитывая даже легкое спиртное на столе. Влад, не ожидая таких перемен, сперва опешил, затем заподозрил во всех грехопадениях.
Через два дня командир эскадрильи майор Черский волевым решением и командным голосом поломал все планы и перспективы ближайшего будущего не только Влада, но и всего экипажа. Пять экипажей срочно отправлялись на переучивание на новую технику, а именно, вертолеты Ми-8, но, поскольку в программу переучивания не входили офицеры, призванные на три года, Влада и еще ряд офицеров, как трёхгодичников, так и потенциальных пенсионеров, оставлялись добивать старые вертолеты до состояния металлолома. Влад в составе нового экипажа отправился в командировку, но уже в Курчум. Жена, как сознательный член семьи военного, с пониманием отнеслась к этому сообщению и проводила мужа с большой любовью и тоской в глазах.
14
В магазине как всегда в это время было мало народу. Три женщины, любительницы посудачить, и две постоянные продавщицы. Тетя Вера еще издали в окно перед входом увидала Светлану и приготовила хлеб. Женщины брезгливо расступились, пропуская уродливую замарашку, и, когда Света выставила на прилавок три пустые бутылки, тетя Вера положила ей в сумку хлеб и осмелилась глянуть ребенку в глаза, отчего ее вдруг охватил ужас. Она в ее глазах увидела смерть. Это уже не был даже тот знакомый голодный ребенок. В ее глазах она видела обреченность, цепляющиеся за остатки жизни искалеченными руками. Пустой сквозной взгляд холодом смотрел только на прилавки, наполненные обилием и разнообразием, только не с жадным желанием обладать, а с обреченностью недоступности всего этого богатства.
— Погоди, Светочка, — вдруг засуетилась тетя Вера, схватив пригоршню конфет подушечек, высыпала их в сумку прямо на хлеб, затем схватила булку хлеба, стараясь более незаметно ее смять посредине. — Вот, испорченный, возьми, детка.
Света задом пятилась от несметных даров, беззвучно мотая головой, пытаясь объяснить, что ей без надобности подачки, и она не попрошайка, но просто физически и душевно не могла отказаться от такого богатства, жадно прижимая сумку к груди, и без оглядки побежала к дому. И только на чердаке она отдышалась и с трепетом пересчитала конфетки, которых, если съедать по две штучки в день, может хватить почти на месяц. И, недолго думая, она отправила за щеку сразу две конфетки, жмурясь от наслаждения, прислушиваясь, как неимоверно быстро они тают, наполняя рот невыносимо вкусным ароматом.
А в магазине напарница тети Веры высказала свое мнение по поводу разбазаривания продуктов.
— Если мы всех уродов будем подкармливать, знаешь, какую толпу соберешь страждущих.
— Она не уродина, она больна и обижена такими же, как ты, душевными уродами. И вообще, заткнись и не вякай, а то саму изуродую.
Напарница, с перепугу села на нижнюю пустующую полку и, беспорядочно оправдываясь, заморгала на тетю Веру.
— Господи, нет, бабы, видели, — сквозь слезы причитала тетя Вера. — Что же они с ней сделали. Месяц не видать было, а явилась сама смерть. Боженька, а исхудала, после войны не видала таких. Но не война же?