Питер
Шрифт:
Смотри дальше. Раньше люди уходили из него, а теперь оно сделало так, что уйти людям некуда. Они теперь все время внутри него. И оно людей пожирает. Потихонечку съедает и не торопится. Мы все исчезаем, а оно нет.
— Метро? — Иван спросил еще раз.
— Метро, — сказал Дятел. — Ты в двести первой ФВУ был?
— Не думаю, — сказал Иван. Вентиляционные шахты, особенно старые, до семидесятых годов, оснащались фильтро-вентиляционными установками — ФВУ, где целая система угольных фильтров, охлаждение воздуха и прочее. Эта, судя по номеру, одна
— Метро — оно же сгнить давно должно было, сгнить и развалиться. А оно как новенькое. И все дело в двести первой ФВУ. Понимаешь?
— Точно, — сказал Иван. Поднялся. — Спасибо за гостеприимство. Так говоришь, есть коллектор?
— Есть, — кивнул Дятел.
Развлекаемся, а потом падаем в омут сомнений.
Иван попробовал рукой стену коллектора. Влажная. Провел по шершавому бетону вниз, посмотрел на перчатку — да, влажная.
Этот коллектор, судя по плану, что набросал Дятел, ведет в обход путевого туннеля и выходит, скорее всего, в ту самую ВШ двести первую, что находится за Площадью Восстания, у станционной сбойки.
Будем надеяться, что патрулей там нет.
Они параноики. Они же москвичи. Иван усмехнулся. Мнение Шакилова о бордюрщиках со временем не изменилось, а скорее приобрело благородный дубовый привкус, как у старого виски. Но в нашем мире осталась только водка.
Иван включил фонарь и лег на пол. Если уж лезть в шкуродер, то обязательно ногами вперед. Если застрянешь, так можно вылезти обратно. Если наоборот, то потом найдут (а скорее всего даже не найдут) твое высохшее тело. Эти коммуникации строились черт знает когда, тут заблудиться можно. И сюда давно никто не лазит. Даже гнильщики.
Иван поморщился. Нашел, о ком вспомнить. Гнильщики обитали на заброшенных станциях, в туннелях, в старых ВШ или забытых санузлах. Питались неизвестно чем: отбросами, грибами, растущими в туннелях, всем, что украдут или выпросят у жителей цивилизованных станций. Воровали. Ходили упорные слухи, что гнильщики едят человечину.
Иван вспомнил, сколько раз наталкивался на человеческие кости, разделанные и обглоданные, иногда разрубленные ударами чего-то острого. Сначала он думал — крысы. Может, и не крысы.
О гнильщиках вообще много говорят такого…
Мол, они детей воруют и солят в бочках. На Фрунзенской, кажется, был настоящий бунт, когда выяснилось, что целый табор гнильщиков обосновался в заброшенной ТДПшке. Народ разволновался, надавал по шее ментам и пошел гнильщиков жечь.
Иван нахмурился…
И, кажется, сожгли.
…так и есть, плечо начало цеплять стену. Сужение.
Черт, только бы пройти… Только бы…
Ноги уперлись во что-то твердое. Иван изогнулся, подсветил фонарем… проклятье!
Тупик. Коллектор забит бетонной пробкой. Ясно.
Значит, план Б отменяется. В спальню Ахмета мы не попадем.
Остается план А. Сомнительный, но все же…
Иван вздохнул и полез обратно.
— Помнишь, ты говорил
Сазонов мгновенно сообразил, круто развернулся. Полы бежевого плаща взлетели, опали. Глаза желтовато-серые, яркие.
— Что придумал?
Иван посмотрел на него с веселым прищуром.
— А ты как думаешь?
— Давай не тяни. Рассказывай, — потребовал тот. — Ну же!
— Слушай, Сазон. — Иван продолжал улыбаться, — а что у нас есть из противопожарных средств?
— Как что? — тот поднял брови. — Лопаты, багры, песок, вода, ведра, брезент — все как положено. Сам не знаешь, что ли? На фига тебе они?
Иван качнул головой.
— Да так, — он хмыкнул. — Есть одна идея… идея, идея, и де я нахожусь? — пропел он.
Иван никак не мог рассмотреть его лицо целиком. Взгляд легко выхватывал фрагменты: вот мясистый, чуть раздвоенный подбородок. Вот подстриженные волосы вокруг уха, частью седые, вот глаз — очень светлый, с темной каемкой вокруг, зрачок точечный, словно наколотый булавкой. Вот пальцы — волосатые, крепкие. Вот карман рубашки, армейской, выцветшей, камуфляжные пятна. По отдельности эти фрагменты виделись четко, и каждый вызывал раздражение и даже отвращение, но в целом образа не складывалось.
Закрыв глаза, как привык делать, тренируя зрительную память под руководством Косолапого, Иван попытался увидеть Мемова, собрать фрагменты в единый образ генерала Адмиралтейской. Но нет. Ничего не выходило.
Процесс внимания состоит из трех действий, говорил Косолапый. Первое действие: держать объект, второе — притягивать к себе, третье — мысленно проникать в него. Так учил Косолапый. Он говорил что-то про актерскую систему Чехова, но Ивану про писателя было не интересно, а вот про Блокадников — даже очень. Но тогда Косолапый про Блокадников ему не рассказывал…
А теперь вот Мемов.
Если рассмотреть его как следует, можно задавать вопросы. И образ человека будет отвечать так, как ответил бы сам человек. Не словами — а покажет, чтобы он сделал.
Иван снова полностью расслабился и начал вызывать в воображении образ генерала.
Толстые пальцы, курчавые волоски. Пальцы лежат на столе — почему-то плывущее, как сквозь туман, нечеткое изображение.
Мемов нахмурился.
— Так что у тебя за идея? Только коротко.
— Мох, — сказал Иван.
Густые брови Мемова удивленно поползли вверх.
— Что? — генерал смотрел требовательно. — Какой еще мох?
Иван усмехнулся.
— О-очень интересный. А идея такая…
— Смело, — оценил генерал.
Потер подбородок. Крупный, с легкой синевой, недавно выбритый. Иван опять подумал, что с таким лицом надо прохожих по голове бить, а не армией командовать. Образина. Но ведь умный мужик — даже страшно становится, насколько умный. Взгляд острый до дрожи, глаза светлые, зрачки словно булавкой наколоты: