Питер
Шрифт:
Вместо глаз у него — воспаленные, неровно заросшие впадины. Перекрученное розовое мясо.
— Думаю, на этот вопрос могу ответить я, — сказал поводырь. В руке он держал свечу, воск капал на морщинистую кожу запястья. — Видите эту свечу? Посмотрите внимательно — потому что это последний свет, что вы увидите в своей жизни.
— Почему так? — удивился профессор. Он сидел в клетке по правую руку от Ивана. В тусклом свете диггер видел его заросшее бородой лицо, вдавленное в решетку, словно Проф мечтал быть поближе к свету. А ведь он сидит здесь подольше
— Именно так, — ответил слепой.
— И никаких вариантов? — Водяник не сдавался. — Какой-нибудь договор кровью или ещё что?
— Ну, — поводырь вдруг усмехнулся. — Если вы спрашиваете…
Братья за его спиной молча ждали. Тусклый свет позволял видеть только часть клеток, уходящих за спину слепого. Сколько их тут? В одной из клеток Иван заметил примостившийся на полу скелет. Привет, приятель.
— И так тоже бывает, — сказал слепой, словно почувствовав его взгляд. — Видите ли в чем дело, уважаемые… хмм… гости. Выбор у вас невелик. Или вы становитесь одними из нас или… скажем так, не становитесь. Совсем. Как он, — слепой кивнул на клетку со скелетом. Безошибочно, словно мог его видеть.
— Одним из вас? — клетка Уберфюрера была напротив Ивановой. Скинхед стоял, положив кисти на перекладину решетки. — Христианином, что ли, брат? Так я запросто, только открой дверь. Вера во мне крепка как никогда.
— Не ерничай, — сказал слепой. — Впрочем, если ты готов, брат…
— Готов, не сомневайся, брат, — Убер облизнул губы. Нетерпение в нём нарастало. Иван видел, как блестят глаза скинхеда. — Открывай, брат.
— … если ты готов, я велю брату Симеону… — один из белых братьев кивнул. Здоровый, с плоским, как тарелка, лицом. Висок у него был обожжен. — … велю приготовить железные прутья… Или ты предпочитаешь кислоту? Позволь дать тебе совет, брат — химический ожог болит дольше, а зарастает хуже. Так что на твоем месте я бы выбрал раскаленное железо.
Уберфюрер стиснул челюсти. Начало казаться, что кожа на скулах у него лопнет.
— Так что позволь мне, брат мой, подождать, пока твоя вера станет крепче, — заметил поводырь. — Скажем, пару дней.
— Ну ты и урод, — сказал Убер.
— То есть, другого выбора у нас нет? — уточнил профессор. — Только смерть или ослепление?
— К сожалению, — сказал поводырь. — Вы готовы? Сейчас свеча погаснет. Считаю до пяти. Раз, два…
Иван смотрел на колеблющееся пламя, вбирал его в себя.
— …три…
Вокруг всё исчезло, кроме этого маленького язычка пламени.
…Танины руки обнимают его сзади за шею. Иван чувствует их тепло и одновременно прохладу. Когда у него не было сил, достаточно было приложить Танину ладонь ко лбу — и силы появлялись. Так и сейчас. Лоб горит. Иван берет её ладонь и прикладывает к своему лбу. Прохлада от её пальцев заставляет мрак отступить. Всё будет хорошо. Всё будет…
— Когда ты вернешься? — говорит Таня. Её дыхание щекочет ему волосы за ухом. Она нагибается и заглядывает Ивану в лицо — сбоку.
— Скоро, — говорит Иван. — Совсем
Пламя свечи трепетало — здесь был лёгкий сквозняк.
— … два. Стоп, — поводырь задрал голову, его острая борода смотрела на Ивана. — Игнат, брат мой, подойди.
Шаркающей походкой подошел один из слепых — низкорослый, очень пожилой, лысоватый. С испуганным мелким лицом.
— Это брат Игнат. Ваш смотритель. Если что-то понадобиться, обращайтесь к нему. Если у вас появятся вопросы о нашей вере, думаю, брат Игнат с удовольствием на них ответит. Верно, брат?
Смотритель равно тюремщик, перевёл Иван мысленно. Ага.
— Да, — сказал Игнат. — Один «щелчок». И я уже ответил.
Профессор вдруг выпрямился, зашевелился, хотел что-то сказать, но передумал. Закрыл рот.
— Спасибо, брат Игнат. И… один… ффу-у, — поводырь задул свечу. Иван сморщился. Перед глазами плыл призрачный отпечаток язычка пламени… скоро и он исчезнет…
— Нет! — крикнул Кузнецов. — Пожалуйста, оставьте свет! Пожалуйста!
— Думайте, — велел в темноте поводырь. — У вас десять кормежек на раздумье. А они бывают два раза в сутки. Игнат, засекай время. Через десять кормежек я приду, и вы сообщите братьям своё решение.
Когда шаги в темноте удалились, Иван сел на пол. Не верилось, что так бывает. Он выжил, когда в него стреляли в упор, а тут…
Выживу и тут, упрямо подумал Иван. Мне надо домой.
— Вот это да! — Уберфюрер вдруг начал смеяться. — Ученье свет, а неучёных — тьма. Ещё бы не понимать. Они нам таких ввалили, эти незрячие, даже вспомнить страшно. Не, ну это же надо?! — смех вдруг перешёл в откровенный хохот, словно скинхед сбрасывал нервное напряжение и не мог остановиться.
Чёрт. Иван прислонился лбом к железной решетке, металл холодил кожу.
Я бы тоже посмеялся, подумал он. Но такое ощущение, что кто-то не хочет, чтобы я добрался до дома.
Да ну, ерунда. Так и чокнуться недолго. Лучше заняться делом.
Иван встал и начал разминать суставы. Когда придёт время, он будет готов.
Прошло время. Опять неизвестно сколько часов. Но вдруг в темноте раздались шаги — шаркающие, усталые. Звук катящейся тележки. Иван прислонился к решетке — неужели и здесь слепые их обхитрят?
Звон металла. В проём внизу очень ловко всунули что-то металлическое… и ещё одно. Иван протянул руку, нащупал круглый гладкий бок. Так и есть. Миска. А рядом — круглое поменьше. Кружка, запотевшая, прохладная. Бульк! Вода.
— Что это? — спросил он, хотя уже понял.
— Ваш завтрак, — буркнул невидимый тюремщик. — Ешьте.
Шаги и скрип колес тележки удалились куда-то вправо. Иван мысленно прикинул расстояние. Метров двадцать, наверное. А потом поворот… направо, кажется. Мы в старом бомбаре? Может быть.
Ладно, пора завтракать. Чем у них кормят, интересно?
В тарелке оказалось нечто склизкое и шевелящееся. Иван от неожиданности едва не выронил миску. Отдёрнул руку.
— Блин! — Уберфюрер выругался в темноте. Зазвенела миска.