Письмо

Блажеевский Евгений Иванович

Где снегами пути занесло И пропели армейские трубы… А волос вороное крыло, И глаза, и вишнёвые губы, Что так долго мерещились мне В перестуке и грохоте стали, Отступили в дрожащем окне И за Сызранью вовсе пропали. В темноте небывалых кулис Ни звезды, ни дорожного знака… Пенелопа не ждёт, а Улисс Не вернётся в отчизну, однако, Над Тольятти метели тень, Снег

зализывает пороги. Нет письма семнадцатый день, Видно, письма замерзают в дороге…

ПЁТР СОЛОВЕЕВИЧ СОРОКА

Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собой случились такие обстоятельства…

Н. В. Гоголь

В солдатском клубе шёл английский фильм: «Джен Эйр» — Немного скучный И немного Сентиментальный фильм о богадельне Для неимущих маленьких сирот И о любви — Возвышенной и трудной — Любви аристократа с гувернанткой. Сержант Шалаев, Так же, как и все, Курил в кулак, Смотрел картину, Думал О том, Что скоро ужин и отбой. Но в память красномордого сержанта — В берлогу, где всегда темно и пусто, Запали занимательные кадры: Там, На экране, За непослушанье На табурет поставили девчонку, Которая мучительно, Но гордо Выстаивала это наказанье. Сержант Шалаев гадко ухмыльнулся… И вот уже Не в Англии туманной, Не в армии какой-то иностранной На табурет щербатый, как наседка, Далёкий от ланкастерских по форме, Поставлен провинившийся солдатик. Он — Пётр Соловеевич Сорока — Фамилии пернатой обладатель, С глазами голубыми идиота На табурете замер И стоит. Сержант Шалаев курит и смеётся. Он чувствует, Что шутка удаётся, А за окном проносится метель. Она летит во тьме, Под фонарями Её поток напоминает рысь. Она летит, А там — У горизонта — Сжигают ядовитые отходы За крайними постройками Тольятти, И полог неба смутен и зловещ. А Петя Соловеевич Сорока Стоит на табурете, И в глазах, Совсем стеклянных, Отражен размах Всей этой скверны И почти животный, Пронзительно-невыносимый страх… 1975

ШМЕЛЁВ

Дышала степь и горячо, и сухо. Шмелёв сказал: «Я не вернусь в отряд. Я больше не желаю, Я — не сука, Которую пинает каждый гнус…». И

на глазах у нас переоделся: Ремень солдатский — на ремень гражданский, Вонючие большие сапоги — на башмаки, подаренные кем-то, И грубую стройбатовскую робу — на синюю рубашку и штаны. Переоделся, Сплюнул на прощанье И повернулся, И побрёл по полю, Которому, казалось, Нет конца. Будь проклято безоблачное небо! И рыжая резвящаяся лошадь, И птица, Пролетающая косо, И паутинок медленный полёт Внушали мысли об освобожденьи, О бегстве… И Шмелёв услышал этот Идущий из глубин природы зов. Он брёл по полю, — Надо задержать!.. — Иначе дело пахнет керосином!.. — Иначе дело пахнет трибуналом!.. — Шмелёв, постой!.. — Шмелёв, вернись назад!.. Но он уже бежал. И мы по полю Пошли с какой-то странной прямотою И внутренней опаскою слепцов. Мы шли ловить Большого человека, Который наши тайные мученья И нашу человеческую трусость Перечеркнул попыткою побега. И мы ловили родственную душу, Не понимая этого ещё, И не Шмелёва, А себя ловили — Рабы всепобеждающей казармы, А он бежал И плакал, И бежал… Мы беглеца поймать бы не сумели, Но та лошадка, Что его дразнила Свободою своей издалека, Любезно предоставила и спину, И ноги, И ефрейтор мускулистый Погоню продолжал на четырёх! Какая лошадь И какое счастье, И похвала от командира части!.. И был беглец настигнут И доставлен В комендатуру, Где перекусил Себе зубами Вены на запястье… 1976

ВСТРЕЧА

«А что мы, в сущности, знаем — Любители сделать дыру В картоне, В своём виске Или в глазу соседа, Или пальцем — в песке?.. А что мы, в сущности, значим — Любители бормотухи И крепкого табака, Валяющие дурака Пока не наступит отбой?..» Такие смурные мысли Во мне возникали, Когда В горящей июльской степи, На камень горячий усевшись, Ребристый кусок арматуры Я в норы бесцельно совал. И думал: «Далеко же суслик Забрался…» Такое занятье: В норе ковырять Или в зубе Спасает стройбат от безумья.