Письмо

Блажеевский Евгений Иванович

«Мне не хотелось думать о делах…»

Ах, как давно я не был там, сказал я себе.

Ив. Бунин

Мне не хотелось думать о делах, Звонить кому-то, Говорить о чём-то, И я решил, махнув на всё рукою, Послушать ночь С её тревогой нежной, Которую внушает лишь весна. Мне захотелось повидать тебя… Но проходя по улице, Которой Не хаживал лет шесть, А то

и больше, Я был почти спокоен, И меня Не умиляли контуры былого, Холодным равнодушием дыша. А вот и он — знакомый переулок, Но что это?! — Осколки кирпича, Обугленные стены, Экскаватор, Прожектора, Направленные косо, И глухота, Такая глухота! Но дом, Где ты жила, Ещё стоял. И я застал зелёный огонёк В окне моей любви полузабытой. И я пошёл, Но встретил голоса: «Съезжаем завтра…» — Говорила тьма Мужским весёлым басом, И в ответ Старуха, очевидно, Отвечала: «Давно пора съезжать…» И я сначала Остановился, А затем по доскам Неловко выбрался из переулка. Зачем я эту совершил прогулку — Не знаю, Но холодная, Сквозная Возникла тяга. Я побрёл к мосту. Москва-река несла последний лёд, И город засыпал, И ветер волглый Пронизывал, Но сделалось легко От ощущенья, что с тобой простился На остром сквозняке воспоминаний, Которые обманывают нас. Куранты за рекой пробили час В душе возникла радость созерцанья При виде звёзд и медленной луны, Что освещала мартовский асфальт И грубые Чугунные перила На выгнутом безлюдии моста… 1996

«И наступило великое безмолвие книги…»

И наступило великое безмолвие книги, Подобное безмолвию сечи, Когда текст и читатель Несутся навстречу друг другу, Но сшибки ещё не случилось, А воспалённый мозг Всё глубже оседает в тенетах «Преступления и наказания»… И вдруг — отчётливый стук, Требовательный стук в ночное стекло!.. И взгляд мгновенно выхватывает из глубины осеннего мрака Ветку глицинии, Что оплетала оконную раму Моего кавказского дома, И бесформенно сидящую на ветке, Словно полусдутая покрышка мяча, Тронутую ржавчиной канализации крысу… Властительница ночи заглянула в моё окно, Сверкая

бисером глаз, Страша отвратительной желтизной оскала, И между нами возник вкрадчивый ужас, Который был — Не знаю почему — Обут в малиновые сапожки Из дорогой замши. 1997

«Когда-нибудь настанет крайний срок…»

Когда-нибудь настанет крайний срок, Для жизни, для судьбы, для лихолетья. Исчезнет мамы слабый голосок И грозный голос моего столетья. Исчезнет переплеск речной воды, И пёс, который был на сахар падкий. Исчезнешь ты, и лёгкие следы С листом осенним, вмятым мокрой пяткой. Исчезнет всё, чем я на свете жил, Чем я дышал в пространстве оголтелом. Уйдёт Москва — кирпичный старожил, В котором был я инородным телом. Уйдёт во тьму покатость женских плеч, Тех самых, согревавших не однажды, Уйдут Россия и прямая речь, И вечная неутолённость жажды. Исчезнет бесконечный произвол Временщиков, живущих власти ради, Который породил, помимо зол, Тоску по человечности и правде. Исчезнет всё, что не сумел найти: Любовь любимой, лёгкую дорогу… Но не жалею о своём пути. Он, очевидно, был угоден Богу. 1997

Ефим Бершин

«БЕЗ ЧЕРТЕЖА И ПЛАНА…»

Праздник не удался. Задумчивые пони, тщетно поджидавшие маленьких двадцатикопеечных наездников, разошлись по конюшням. Продрогшие лебеди попрятались в своих надводных будках, почему-то напоминающих собачьи, оставив пустынной закипающую под дождём поверхность пруда. Ветер принёс охапку листьев и бросил на наш стол рядом с пустыми стаканами. За соседним столиком съёжилась пожилая пара, но через несколько минут и её сдуло. Праздник не удался. «Закрыли моё шапито». И нужно было побыстрее проваливать из этого застывающего пейзажа, чтобы не стать его частью, как те старик со старухой (не наши ли соседи по кафе?), которых Женя позже двумя штрихами впаял в эту картину:

Цветы увядают, И, словно подбитые птицы, Старик со старухой Сидят в опустевшем кафе.

Мы ещё посидели немного, словно ожидая, не вернётся ли лето, а после побрели в сторону Ботанического сада, вдоль маленького зоопарка, по пустой, продуваемой насквозь аллее. И это был уже не просто ветер. Это было очередное дыхание бездны, отступившей было под лучами короткого лета. И Женя вдруг остановился и как-то опасливо обменялся взглядами с двумя вымокшими у своего загона волками. Нас отделяла крашеная металлическая сетка, и не известно ещё, кто из нас был в загоне. Нас отделяла такая прозрачная граница.

* * *

Евгений Блажеевский прожил жизнь на границе. Граница, естественно, была незримой, без пограничных столбов, без пограничников с собаками. Не Женя её нарисовал, и он же сам не всегда её различал. И вообще мало кто о ней догадывался. Но она была. И без каждой из сторон её он не мог жить, но и на каждой из сторон её — тоже. Так и прошёл по лезвию пограничной черты, разрываемый различными полюсами.

В конце шестидесятых дом на Кавказе (в Кировабаде) не ужился с русской поэзией, и Женя стал обитателем московских коммуналок, потащив за собой в столицу собственные корни вместе с кусками почвы, на которой вырос. На Кавказ больше не возвращался — чужое. Хотя через какое-то время признался: