Письма Президента
Шрифт:
Так оно и оказалось. Когда-то тут жили студенты одного из столичных вузов, а теперь их сменили вьетнамцы. Часть из них торговала на близлежащем рынке, остальные работали на кондитерской фабрике. Всё это, страшно коверкая слова и поминутно улыбаясь, рассказал Фанг, пока вёл их к цели.
Конечно, «общага» – это был далеко не лучший вариант. В таких вот замкнутых анклавчиках жизнь населения текла по своим законам. Сор из избы не выносили, свои проблемы решали без посторонней помощи. Хватало и криминала. Чужаков старались не привечать. Но за деньги готовы были не обращать
Комната, которую Стерн с Алисой Сергеевной получили, на удивление оказалась чистенькой. Но вот обстановка поражала своим аскетизмом: двуспальная кровать, стол, пара стульев. И всё. Ни телевизора. Ни радио.
Правда, в туалете был вполне приличный унитаз, а в ванной – хоть маленькая, но достаточно надёжная «чугунка». Что ж, и на том спасибо!
Вселение обошлось без бюрократической волокиты. Фанг вызвал своего соотечественника, какого-то Вана, быстро с ним переговорил о чём-то и вручил сто «баксов», полученных от Стерна. Ван бережно спрятал деньги в карман брюк, молча протянул ключи и, не говоря ни слова, тут же ушёл.
– Можна жить, – сказал довольный Фанг. – Месяц, год, только не нада скандал, нада культура, понимать? Если что нада – Фанг всегда помощь, я жить рядом, пять этаж. Спросить – все показать…
– Странный малый, – задумчиво проговорила Алиса Сергеевна, когда за Фангом закрылась дверь. – Зачем-то коверкает русский язык, хотя знает его великолепно.
– Серьёзно?
– Он правильно употребляет слова, практически не ошибается в ударениях. Да и предложения строит так, как положено, – вздохнув, объяснила Алиса Сергеевна. – Человек, плохо знающий русский, делал бы всё иначе. Я ведь филолог, Костя, и довольно неплохой. Такие вещи замечаю сразу.
– Так, – помрачнел Стерн. – И что теперь будем делать?
– Я не думаю, что это наши враги, – заметила Алиса Сергеевна. – И я – тоже, – согласился с ней Стерн. – Было бы слишком невероятно, чтобы наше знакомство с Фангом оказалось подстроенным, мы ведь могли спокойно пройти мимо драки, как это сделал бы любой нормальный человек на нашем месте. А не вступаться за парня.
Видать, Фанг нарочно «ваньку» валяет… Хочет к нам присмотреться. Может, у них тут в подвале плантация конопли разбита. Или водку «бодяжат». Поневоле, станешь подстраховываться… Пока поживём здесь, посмотрим. Одно тебе могу сказать с полной уверенностью: вряд ли кому придёт в голову мысль искать нас в этом клоповнике. На улицу, – тут Стерн озабоченно поглядел на окно, – соваться первое время тоже не будем. От греха, как говорится, подальше…
– А как же мы тогда питаться будем? Да и приодеться нам не мешает, – Зоя Анатольевна брезгливо поправила сбившийся воротничок своей блузки.
– А на это, моя дорогая, – назидательно поднял палец Стерн, – у нас есть палочка-выручалочка. Он же – местный Хоттабыч. Правильно угадала – Фанг. Я, думаю, парень не откажется от возможности заработать себе на жизнь ещё пару сотен лишних долларов.
Фанг не отказался. Выслушав заказ, он быстро убежал, чтобы через час появиться снова. Вместе с огромной сумкой,
Впервые за этот суматошный день они по-человечески поели, приняли ванну, а потом рухнули в кровать и мгновенно уснули. Даже не заперев за собой дверь. Спали целомудренно – хотя в другой ситуации Стерн не преминул бы распустить руки.
Понедельник, 19 июля 2000 года, Москва, утро. «Русский, вьетнамец – братья навек!..»
Фанг Ли Куань уже давно не вспоминал свою историческую родину. Когда в Советском Союзе грянула перестройка, он заканчивал «Плехановку».
Оценив открывшиеся перспективы, сын партсекретаря из мелкой деревушки под Ханоем плюнул на диплом, сколотил группу из не слишком щепетильных соотечественников и занялся бизнесом.
Уже через год, он держал под своим контролем Вавиловский рынок, где в основном торговали вьетнамцы, несколько кафе и одну автозаправку.
Фанг был разумным человеком. Он никогда не стремился лезть вперёд, всегда тщательно соблюдал баланс интересов – и поэтому у него не возникало проблем ни с местной милицией, ни с окружными властями, ни, тем более, с «братвой».
Район, где располагалась штаб-квартира Фанга – а жил он в «общаге», вместе со своими земляками, так было надёжней, входил в зону влияния «алтайцев». С ними Фанг тоже ладил – исправно платил дань, не путался под ногами, порой оказывал мелкие услуги. За это «алтайцы» его не трогали. Впрочем, если бы они узнали, что скромный и вежливый до приторности вьетнамец потихоньку распространяет своё влияние уже и на их территорию, то, возможно, пересмотрели бы к нему своё отношение. Но Фанг отличался осторожностью. А те, кто на него работал – молчанием.
Когда же статус Фанга существенно поднялся и его уже нельзя было не замечать, Фанг сам пришёл к одному из «бригадиров» «алтайцев» и предложил тому сотрудничество – на равных условиях, «Марабут» было возмутился и даже хотел тут же пришить наглеца на месте, но Фанг бросил короткое слово – и комната мгновенно наполнилась юркими маленькими вьетнамцами с десантными «калашами» в руках. Охранники «бригадира» почему-то не появились (их потом нашли на первом этаже – целых и невредимых, но без оружия и связанных по рукам и ногам хитроумными верёвочными узлами – причём так, что не развязать, пришлось резать ножом).
Глядя в бесстрастные азиатские лица, «Марабут» понял, что появилась новая сила, которую уже нельзя было так просто игнорировать. И согласился на мирные переговоры.
«Марабут» встретил Фанга, как старого знакомого.
– А, «дядюшка Мао», давненько ты не заглядывал к нам! Водки выпьешь?
«Дядюшкой Мао» окрестили Фанга парни из русских «бригад», на что он и не думал обижаться. Да и как можно было сердиться на то, что тебя величают именем ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА?