Письма на воде
Шрифт:
Одиночество страшно лишь тогда, когда его боятся.
Моя соседка – теперь уже почти свихнувшаяся от старости дама восьмидесяти семи лет – даже в ее плачевном состоянии чувствует себя защищенной и довольной жизнью. У нее есть родственники, немного более внимательные к вздорной, если уж на то пошло, старухе благодаря завещанной им квартире; соседи, которые не бросят ее в беде, и основательно запуганные властной дамой социальные работники.
Далекие, из приморского города родственники зовут мою соседку к себе, но та упирается до последнего – ей не хочется попасть
Боимся ли мы одиночества? Привыкнув считать его чем-то вроде вампира, побаиваемся, но, скорее всего, знаем, что чудовищ не существует.
Мы с Сашей, при всей нашей взаимной любви, были разные. Но если что нас и объединяло, так это беспощадная ненависть к душевной распущенности. К скандалам, когда один на ходу сочиняет трагедию лишь ради того, чтобы выместить на другом посторонние обиды.
Никак не могу забыть ссору с одним из моих мужчин.
Звали его Игорь, и он был недоволен своим весом. Настолько недоволен, что за полтора наших общих года поправился еще килограммов на семь, но каждый день обещал придерживаться диеты, повторяя: «Я толстый, боже мой! Я урод!»
Он, и правда, как-то раздался вширь.
– Послушай, чтобы похудеть, надо нормально есть, но всегда чуть недоедать, – посоветовала я из самых лучших побуждений.
Я тогда была наивна и полагала, что в случае, когда человек ежечасно жалуется на свои проблемы, он действительно хочет их решить. На самом же деле в большинстве случаев это означает лишь то, что он либо хочет поговорить о своих проблемах, либо надеется услышать от других, что никаких проблем у него не существует.
Игорь ничего не сказал. Или сказал:
– Я понял.
– Обожаю твою задницу! – воскликнул он спустя полчаса. – Даже целлюлит ее не портит!
– А что там с целлюлитом? – насторожилась я.
В то время я как раз ходила на психотерапию, много нервничала и стала такой тощей, что можно было разглядеть очертания моих внутренних органов. Никакого целлюлита у меня не было. Ну, почти.
– Какого черта! – закричал мой друг. – Разве нельзя выбрасывать за собой все эти… – Игорь схватил и подбросил обертки от конфет.
– Ты чего? – растерялась я.
– Да ничего! – крикнул он и выбежал из комнаты, разумеется, хлопнув дверью.
Всю ночь продолжалось веселье.
– Куда ты дела пульт от телевизора?!
– Гарик, я телевизор последний раз смотрела, когда еще «Намедни» показывали…
– Б…х…еб…ть! Какого хрена ты поставила на диван тарелку с едой?! Я же просил!
Мы оба уставилась на окурки, разбросанные на подушках.
– Гарик. Это ты плюхаешься на диван так, что он аж подпрыгивает.
– Да, я жирный!
И опять дверь с грохотом ударилась о косяк.
– На кухню заходить противно! – это уже утром. – Что, так трудно посуду помыть?!
– Помой.
– Почему я должен за тобой убирать?! Когда ты готовишь, кухня становится похожа на хлев!
– Скажи честно, ты
– Вот! – восторжествовал он. – Ты меня постоянно критикуешь! Ты мне дышать не даешь!
– Гарик, что тебе надо, а? – Я схватилась за голову. – Ты к чему ведешь? Ты второй день ко мне цепляешься без повода, что случилось, б…?!
Все знали, что случилось. Гарик сам себя считал толстым и несексуальным. Даже если бы он похудел и нарастил мускулы, он бы все равно считал себя толстым и несексуальным. Ему это было нужно, чтобы люди повторяли: «Ты самый худой и красивый! Самый-самый!», а он бы кивал головой и это отрицал, и они бы снова и снова уверяли его, что лучше никого нет.
Но меня раздражало даже не это, а то, что Гарик добивается от меня взаимности таким болезненным способом. Конечно, он не мог признаваться: «Я слабак и нытик, поэтому, будь добра, говори и говори о том, что все хорошо, что делать ничего не надо, что ты любишь меня таким, какой я есть». Никто не может такое произнести, так как догадывается – это звучит глупо и жалко. А раз догадывается, значит, понимает, что делает. Понимает, что меня мучает.
И Гарик вместе со своими лишними килограммами был выпровожден домой. Я не готова была забраться на крест и принять на себя все страдания какого-то Гарика.
Все можно простить, когда любишь, но все равно остаешься с вопросом: почему же я так не делаю?
Саша никого не хотела пускать в свою жизнь.
Может, она так и любила Олега, потому что он был женат, и она знала, что он никогда не откроет ее квартиру своим ключом и не возмутится, что она побрилась его бритвой.
Никиту она впустила, это было сильнее ее, потому что чувства всегда побеждают разум, только мы об этом не знаем. Мы называем одно плохим, другое – хорошим, и нам кажется, что мы все понимаем, знаем, что для нас лучше, а в это время наши чувства бунтуют и делают нас несчастными, больными, и мы все никак не сообразим, что же с нами такое? Если мы такие рассудительные, если все здорово, как же может быть так дурно?
– Никита, я, правда, тебя не понимаю… – Я налила себе и ему остывшего чаю. – Ты скучаешь по Саше, но зачем тогда возишься с этой жуткой Мариной? Извини, можешь опять со мной ссориться, но она же пустышка, глупая баба, дешевка… – Я развела руками. – По сравнению с ней Настасья Филипповна – эталон смирения…
– Кто это?
– Кто это кто?
– Настасья. Филипповна.
– Никита, вот за что я тебя люблю, так это за то, что с тобой не скучно! Ты хотя бы кино посмотри! Там Яковлев сказочно хорош!
Они помирились.
Саша долго храбрилась, но у нее было не самое удачное время – она была занята, мужчины ее словно избегали, и она Никите позвонила.
Но Саша держала его на расстоянии – его это и возбуждало, и обижало.
Никита, неопытный и невежественный, в свои тридцать три года пришел к мысли, что любовь – это стресс, мелодрама, истерия, и если не замечал в отношениях надрыва, то разочаровывался.