Письма на воде
Шрифт:
Они встречались за ужином, часов в восемь или в девять, и всегда с ними были люди. Саша уезжала домой, а в час или в два ночи ехала к Боре или забирала его в клубе или в ресторане.
– У тебя крышу не рвет, что ты и с Никитой, и с Борей? – интересовалась я.
Мне казалось, что Саша сходит с ума.
– Рвет, – признавала она. – А что делать?
– Прямо и не знаю! – разводила я руками. – Может, определиться?
– Да уж как тут определишься…
Боря ей быстро надоел. Саша вспомнила о Никите, о том, каким он может быть уютным, и что секс он заранее, за пару недель, не планирует и может сказать:
Саша сказала, что она вышла от Бори в четыре утра, и шел снег. Ноябрьский снег, который растает уже через два часа, но сейчас липкие снежинки падают тебе на лицо и переливаются в свете фонарей, и вдруг становится тепло, и хочется стоять, открыв рот и глазеть на небо.
И вдруг Боря представился ей таким забавным, что она расхохоталась. Ей захотелось к Никите. Она очень соскучилась.
Снег мерцал и кружил, и вспоминались лучшие мгновения жизни, и Саше почудилось, что дом там, где Никита.
Она пошла домой. Ей хотелось идти и идти, и вернуться к Никите замерзшей, мокрой, усталой. Но добралась она, конечно, только до машины.
– Я – падшая женщина, – сказала она мне на следующий вечер.
В ответ я промолчала.
– Зачем я изменила ему с Борей? – раскаивалась Саша.
– Ты же ему не расскажешь?
– Как ты могла такое обо мне подумать! – вспыхнула Саша. – Моя тайна умрет вместе со мной! Я что, одна из этих восторженных истеричек?
– Кто тебя знает… – пожала я плечами.
Боря быстро утешился – мы вскоре встретили его с молоденькой актрисой.
Моему поколению женщин повезло – мы не боимся возраста.
И не только потому, что существует множество процедур, увлажняющих, питающих, подтягивающих кожу и тело. Не потому, что сейчас все занимаются спортом. Кроме меня.
А потому, что люди избавились наконец от предрассудка, который заставлял их стареть, едва они достигали тридцати лет.
Раньше считалось, что с годами ты не имеешь права вести себя восторженно, наивно, нелепо. Ты должен носить другую одежду, прическу.
В Японии, например, очень много сумасшедших подростков, которые ходят колесом – у них каждую ночь канун Дня всех Святых, но это веселье длится, пока молодые японцы не становятся корпоративными японцами.
То же самое с германцами – земля в кампусах дрожит под ногами зеленовласых фриков, панков, рокеров, эмо. Но в первый рабочий день они будто скидывают шкуру, оставляют себя целиком в шкафу, и в офисе появляется новый член корпоративной семьи – типичный бюргер с типично буржуазными пристрастиями. Всего за неделю германцы стареют на десять лет – их молодость остается только на фотографиях.
Внешность – это результат наших мыслей, переживаний, но, главное, нашего ощущения миссии, которую мы выполняем здесь, на Земле.
У некоторых программа коротенькая: устроиться на службу, завести семью. Стремление осуществить этот план будит в них чувства, но в дальнейшем они живут на автопилоте. К пенсии такие люди приходят в растерянности, так как даже мелкие интриги на работе больше не отвлекают их от пропасти, на дне которой они видят ржавые остовы былых чувств и надежд.
Есть люди, которыми движет желание большего, они каждый день находят себе новую цель – все выше и выше, сверх человеческих
А есть такие, и мне не стыдно им завидовать, которые живут так, словно за спиной нет долгих лет и многих чувств, будто каждый день все начинается заново. Они не всегда успешны в глазах общества, необязательно богаты, но у них есть талант, редкий и замечательный – они не просто любят жизнь, они ей благодарны.
Мы не обладали этим даром. Но мы старались. Мы не ощущали возраст в том пугающем, гнетущем смысле, какой в это вкладывают многие люди. Мы были против уколов омолаживающего яда – не хотели ничего скрывать.
И мы навсегда запомнили одно чувство.
Нам двадцать лет. Мы всю ночь провели на вечеринках. Позавтракали в кафе с американской кухней. У кого-то закончились деньги. Кто-то накурился до жути. У кого-то был секс в чиллауте.
В половине восьмого утра мы шли по улице навстречу людям, спешащим на работу. Их день начался, а наш еще не закончился. Мы плыли против течения, и в этом для нас было особое очарование, мы путались во времени, если говорили «на следующий день», потому что для всех этот «следующий день» наступил, пока мы бодрствовали, а для нас он был ночью, временем, когда мы спим. Наша ночь была днем – и мы словно исчезали из реального мира, мы были призраками, наблюдающими за жизнью живых. Живых настоящих людей, которые просыпаются рано утром, тепло одеваются, едут в контору, а в шесть часов бегут домой так, словно их ждет там нечто особенное.
Мы не были снобами – просто чувствовали себя другими. Людьми со своими правилами. Людьми, которые меняют ход времени.
И эти собственные правила делали нас могущественными. Мы считали, что уж нам-то по силам изменить мир. И мы до сих пор верим, что мы – это чудо.
Саше пришлось стать одной из тех, для кого передача «Доброе утро!» – часть рутины, но она не изменилась. Она не пошла другой дорогой – она просто сменила средство передвижения. Пока мы нашей дружной гоп-компанией катили на трамвае, Саша сопровождала нас на автомобиле.
Боря с его молоденькой девочкой, которая никогда не станет актрисой, но будет его женой, был частью реального мира, в котором мужчина утверждается за счет возраста своей женщины. Он играл по правилам, которым его научили в детстве – и он не старался новые правила придумать, он был потребителем, обывателем, которому нравится собственное отражение в глазах других, таких же, как он.
В жизни людей, которые не сопротивляются, есть нечто порочное.
Боря будто мстил своей возлюбленной за то, что сам себя лишил свободы выбора. Из подающей надежды актрисы он вылепил домохозяйку. Он украл ее собственные ценности и подменил их своими: дал ей счет в банке, дом за городом, машину – все то, к чему стремится любой человек, и говорил: «Зачем тебе работать, если у тебя уже все есть? Ты знаешь, какой это мир? Это жесткий мир, девочка! Но я спасу тебя». Только вот он не был спасителем. Он был злодеем, который посадил бабочку в банку и смотрел, как у нее там кончается воздух.