Письма из Ламбарене
Шрифт:
Четверть часа спустя каноэ понеслись вверх и вниз по течению, чтобы доставить дерево.
Вечером койки уже готовы. Они состоят из четырех соединенных под прямым углом крепких брусков, на которые вдоль и поперек положены рейки, связанные между собою лианами. Матрацев у нас нет, их заменяет сено.
Койки подняты на полметра над землей, чтобы под ними можно было хранить ящики, кухонную посуду и бананы. Они настолько широки, что на них могут поместиться двое или трое больных. Москитники мои пациенты обычно привозят с собой. Если коек не хватает, то приехавшие с ними родственники располагаются рядом на полу.
Мужчины в большом бараке не отделены от женщин. Туземцы располагаются так, как они привыкли. Я озабочен только тем, чтобы здоровые люди не ложились на койки, а больным не приходилось спать на полу.
Придется построить еще несколько хижин для приема туземцев, потому что одного барака недостаточно. Необходимо также помещение, где я мог бы изолировать заразных больных, и в первую очередь — больных дизентерией. Таким образом, помимо медицинского обслуживания у меня немало и другой работы.
Больных сонной болезнью, которые представляют опасность для миссионерского пункта, долго держать в больнице
С постройкой барака моя жена получает наконец возможность работать в полную силу. В курятнике едва хватало места для меня и Жозефа.
Вместе со мной она обучает Жозефа, как надо кипятить инструменты и вести подготовку к операции. Наряду с этим она руководит стиркой. Стоит немалого труда добиться, чтобы перепачканные и заразные бинты вовремя стирались и надлежащим образом кипятились. Жена приходит на пункт ровно в десять часов утра, остается до двенадцати и следит за тем, чтобы все было в порядке.
Для того чтобы оценить, как много значит, что моя жена наряду с ведением хозяйства умудряется большую часть утра посвящать медицине, — причем нередко еще послеобеденное время у нее уходит на операции, на которых она дает наркоз, — надо знать, с какою сложностью сопряжено ведение в Африке самого простого хозяйства. Причин этой сложности две: во-первых, строгое разделение обязанностей между туземными слугами и, во-вторых, их ненадежность. Нам приходится, как правило, нанимать трех слуг: боя, повара и прачку. Поручать работу прачки бою или повару, как то делается в маленьких хозяйствах, нам мешает то, что к домашнему белью присоединяется большое количество белья больничного. Если бы не это обстоятельство, то толковая европейская служанка отлично могла бы справиться со всей работой одна. Повар исполняет только работу по кухне, прачка занята только стиркой и глаженьем, а бой — только уборкой комнат и уходом за курами. Тот, кто успевает закончить свои дела, «отдыхает».
Работу, которая не относится к одной из этих строго разграниченных профессий, приходится делать самим. Женской прислуги в этой стране не бывает. Полуторагодовалую дочку миссионера Кристоля нянчит четырнадцатилетний негритянский мальчик по имени Мбуру. Все слуги, даже самые лучшие из них, настолько ненадежны, что их не следует подвергать даже самым незначительным искушениям. Это означает, что их никогда не следует оставлять в доме одних. Все время, пока они работают, моей жене приходится не спускать с них глаз. Все, что может возбудить в них корысть, должно быть заперто на замок. Каждое утро повару выдается по весу точное количество продуктов, необходимое для того, чтобы приготовлять нам еду: столько-то рису, столько-то жиру, столько-то картофеля. На кухне хранится только небольшой запас соли, муки и специй. Если повар что-нибудь позабыл, моей жене приходится снова подниматься из больницы домой, чтобы выдать ему недостающее.
То, что их не оставляют одних в комнате, что от них все запирают и не доверяют им никаких запасов, находящиеся в услужении негры отнюдь не считают для себя обидным. Они сами этого хотят, дабы в случае какой-нибудь покражи их не могли обвинить. Жозеф настаивает на том, чтобы я запирал аптеку всякий раз, когда я даже на две минуты отлучаюсь из барака и оставляю его одного в примыкающей к аптеке приемной. Когда европеец не соблюдает этих мер предосторожности, негры со спокойной совестью все у него крадут. Все, что не заперто, выражаясь словами Жозефа, «уплывает». У такого «беспорядочного» человека не грех все забрать. При этом негр тащит не только то, что имеет для него какую-либо ценность, но и вообще все то, что его в эту минуту прельстило. У миссионера Рамбо из Самкиты были, например, украдены отдельные тома ценного многотомного издания. Из моей библиотеки исчезли клавир вагнеровских «Мейстерзингеров» [30] и экземпляр «Страстей по Матфею» Баха, [31] в который был вписан тщательно отработанный мною органный аккомпанемент. Чувство, что вы никогда не застрахованы от самого бессмысленного воровства, способно порою довести вас до отчаяния. А необходимость все держать под замком и превращаться в ходячую связку ключей ложится страшною тяжестью на жизнь.
30
... клавир вагнеровских «Мейстерзингеров»... — Опера Рихарда Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры» (1861 — 1867); впервые поставлена в Мюнхене в 1868 г.
Творчество немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813 — 1883) увлекало Швейцера с юных лет. Вот что пишет он в своих воспоминаниях: «Так же как перед Бахом, преклонялся я и перед Рихардом Вагнером. Когда в Мюльхаузене шестнадцатилетним гимназистом я в первый раз попал в театр, там давали «Тангейзера». Музыка эта до такой степени потрясла меня, что потом несколько дней, приходя в гимназию, я был не в состоянии заниматься» (Schweitzer A. Aus meinem Leben und Denken. — Ausgewahlte Werke, Bd 1. Berlin, 1971, S. 32 — 33).
«Это такая великая, причастная стихиям музыка, что Вагнер по праву стоит рядом с Бетховеном и Бахом», — пишет семидесятилетний Швейцер в письме к Херману Хагедорну от 12 февраля 1945 г.
Давая в Кёнигсфельде уроки игры на фортепьяно своей дочери Рене и раздраженный тем, что она плохо подготовилась к занятиям, Швейцер импровизирует целые сцены из вагнеровских опер. Он говорит, что Вагнер нужен ему, чтобы вновь обрести спокойствие (Jacobi E. La musique dans la vie et l’oeuvre d’Albert Schweitzer. — Revue d’histoire et de philosophic religieuses, 1976, p. 163).
Стоит также вспомнить, как много значил для тридцатидвухлетнего Швейцера услышанный им в Байрейтском (созданном в 1876 г. по замыслу самого Вагнера) театре «Тристан». Долгие недели обдумывал он новое (немецкое) издание своей книги о Бахе — и, как он сам признается, решив написать эту по сути дела совершенно новую книгу, он не знал, как к ней приступиться. И вот впечатление от музыки Вагнера оказалось
Многолетняя дружба связывала Швейцера с вдовой Рихарда Вагнера, дочерью Ференца Листа, Козимой Вагнер (1837 — 1930), с которой он еще в юные годы познакомился в Гейдельберге, а потом встречался в Страсбурге, где она слушала его игру на органе, и с сыном Вагнера, композитором Зигфридом Вагнером (1869 — 1930), которого он высоко ценил и как человека и как композитора (Schweitzer A., Aus meinem Leben und Denken, S. 50).
Швейцер неоднократно бывал у них в Байрейте, куда впервые приехал в 1896 г., когда в Байрейтском театре возобновили знаменитую тетралогию «Кольцо Нибелунгов».
Дружба Швейцера с семьей Вагнера продолжалась и после второй мировой войны. В 1951 г., когда внуки композитора Виланд и Вольфганг возродили театр на новой основе и Вагнеровские фестивали возобновляются, Швейцер получает от них приглашение приехать в Байрейт.
К Вагнеру Швейцер возвращался и в Ламбарене и даже в последние годы жизни, наряду с произведениями Баха, исполнение которых он совершенствовал за годы, проведенные в Африке.
31
... экземпляр «Страстей по Матфею» Баха... — «Страсти по Матфею» (1829) — вокально-драматическое произведение Иоганна Себастьяна Баха, написанное на сюжет страданий и смерти Христа.
Творчество Баха занимает в жизни Швейцера совершенно особое место. Вот что ответил Швейцер в 1905 г. на вопрос журнала «Die Musik» о том, чем является для него Бах.
«Что такое для меня Бах? Утешитель. Он вселяет в меня веру, что в искусстве, как и в жизни, настоящая истина не может остаться нераспознанной или попранной, что ей не нужна помощь со стороны, что она побеждает сама по себе, как только настает ее час. Вера в это необходима нам, чтобы жить. У него эта вера была. Так он творил — в тех тесных пределах, которыми себя ограничил, — трудясь без устали и не падая духом, не стараясь привлечь к себе внимание людей, не делая ничего, чтобы прославиться в будущем, озабоченный лишь тем, чтобы все, что он создавал было правдой.
Вот почему творения его велики и велик он сам. Музыка его призывает нас к сосредоточенности и к тишине. И как прекрасно, что Бах-человек остается для нас тайной, что, кроме этой музыки, мы ничего не знаем о его мыслях и чувствах, что никакое любопытство психологов и ученых не может осквернить его память! Это душевный опыт всех тех, кто не поступается истиной: радость жизни и тяготение к смерти слиты в нем воедино волею, отрешенной от суеты. Понимающие ее не знают сами, что их так захватило в нем — явное или сокрытое от глаз» (Jacobi E. Die Musik im Leben und Schaffen von Albert Schweitzer. — 30. Rundbrief, 1976, S. 17).
Если бы я стал исполнять все просьбы моих чернокожих пациентов, мне пришлось бы оперировать каждый день. Больные с грыжей ссорятся между собою из-за того, кто из них первым ляжет ко мне под нож. Однако пока что мы делаем не больше двух-трех операций в неделю. Иначе жена моя не могла бы справиться с подготовкой к операции и последующей очисткой и уборкой инструментов. Да и у меня самого не хватило бы сил. Нередко мне приходится оперировать после того, как все утро до часу дня, а иногда и дольше; я провел за перевязками и осмотром больных. А в этом знойном краю человек не может выдержать такого напряжения, как в странах умеренного климата.
То, что Жозеф соглашается собирать оставшиеся после операции окровавленные тампоны и мыть перепачканные кровью инструменты, — признак величайшей его свободы от предрассудков. Обычно негр не прикасается ни к чему, что запачкано кровью или гноем, ибо религиозные представления учат его, что этим он себя оскверняет.
В некоторых областях Экваториальной Африки негров только с большим трудом удается уговорить подвергнуть себя операции, иногда же это и вовсе не удается. Как случилось, что в долине Огове они настойчиво этого домогаются, я не знаю. Возможно, это связано с тем, что несколько лет назад военный врач Жоре-Гибер, живший в течение некоторого времени у коменданта округа Ламбарене, произвел здесь целый ряд удачных операций. Я пожинаю то, что он посеял.
На днях мне довелось прооперировать редкий случай, которому позавидовал бы не один знаменитый хирург. Это была ущемленная грыжа в подреберной области, так называемая поясничная грыжа. Все мыслимые в подобных случаях осложнения были налицо. Мне не удалось окончить операцию до наступления темноты. Последние швы я накладывал уже при свете лампы, которую держал Жозеф. Больной поправился.
Большое внимание привлекла к себе операция, которую я сделал одному мальчику, в течение полутора лет страдавшему от гнойной остеомы голени величиною с кисть руки. Запах гноя был настолько отвратителен, что никто не мог его вынести. Мальчик до последней степени исхудал и походил на скелет. Теперь он располнел, здоров и снова может ходить.
До сих пор все операции проходили удачно, и от этого доверие ко мне туземцев возросло до такой степени, что я уже стал его бояться.
Самое сильное впечатление на них производит наркоз. Они много об этом говорят между собою. Ученицы здешней школы находятся в переписке с ученицами воскресной школы в Европе. В одном из своих писем они сообщают: «С тех пор, как сюда приехал доктор, у нас происходят чудеса. Сначала он убивает больных, потом лечит их, а вслед за тем воскрешает».
Состояние наркоза в глазах туземцев — не что иное, как смерть. Когда кто-нибудь из них хочет сказать мне, что с ним был апоплексический удар, он говорит: «Я был мертв».