Пища ада
Шрифт:
За день до ухода Самири купила ему нож в вышитом кожаном чехле. Не шутовской кинжал из тех, что делаются для туристов, а настоящий прямой, остро отточенный нож. Халлель обрадовался, как мальчишка. Подарок означал, что Самири верит в его способность драться ножом, и это польстило врачу, привыкшему использовать разве что скальпель, и то только на пользу живых существ.
— Если таможня придерётся, скажешь, что это сувенир, — сказала Самири. Халлель не заметил ничего странного в этих словах, а на следующее утро проснулся и увидел, что она исчезла.
Он, кажется, сквозь сон слыхал, как она поднялась, как что-то шелестело,
Первым, что он предпринял, был звонок в турбюро.
— Я даже не знаю, как её зовут. Она была тринадцатого августа в вашей кассе в аэропорту. Представилась Самири…
— Это мне ничего не говорит, — сказала секретарша. — Может быть, я сама могу Вам помочь?
— Нет, — сказал он. — Это личное.
— Мы не имеем права выдавать информацию о наших сотрудниках, — её тон сразу же охладел.
— Но я… люблю её, — сказал Халлель. — Она моя невеста.
— Тем более.
Халлель не отставал. Когда секретарша отключила связь, он позвонил ещё раз, потом опять, наугад изменил последнюю цифру номера и попросил соединить его с шефом.
— Мы даже не знаем, вернётся ли она, — сообщили ему, когда он всем надоел.
Этого-то он и боялся.
Следующие сутки Халлель провёл на ногах. Тело просило отдыха, но дух отказывался тратить зря и секунду. Час за часом он гнал усталую плоть по всем, всем, всем местам, где бывали они с Самири, где гуляли, сидели, куда мимоходом заглянули. Летом в Чиати было немало туристов, хотя и не настолько много, чтобы это стало неприятно. Эти люди казались Халлелю огромной тупой толпой, которая проглотила его фею. После суток беготни он уверился, что Самири в Чиати нет. К вечеру следующего дня он заплутал далеко за окраину города, понял, что ни в тот день, ни позже уже не попадёт в отель, позвонил туда и сказал:
— Вышлите мои вещи в аэропорт Танаис.
— Разумеется, господин, — безо всякого удивления ответил портье.
О вещах Халлель больше не думал. За сутки судорожных поисков он ушёл на добрый десяток миль от Чиати, заблудился среди пригородов и посёлков и уже в сумерках спустился к озеру. Берег здесь был пуст — неприрученное, дикое место. Вода покоилась под темнеющими небесами. Здесь, казалось, стремительно испаряется атмосфера, и на берег вот-вот навалится чёрный космос. Через полмили на скалах высилась крепость Гешуширан, давно оставленная и пустая обитель сухих ветров. Халлель искупался, оделся и лёг на песок. Вместо овечек он принялся считать дни, которые провёл с Самири, — одиннадцать, двенадцать, тринадцать дней — но это было слишком больно, и он стал считать острия башен крепости, пока последний свет не угас и грозные чёрные камни не слились с небесами.
Всю ночь его терзали поганые сны. Песок остыл, и Халлель судорожно крутился, пытаясь зарыться в тепло, слишком усталый, чтобы встать. Вконец измученный, он даже не удивился, когда один из снов оброс плотью, дыханием и голосами. Он приоткрыл глаза. Было темным-темно, и в этой тьме над ним нависли сгустки черноты. Халлель прекрасно понял,
— У него нож.
— А он умеет с ним обращаться?
— Не-а.
— С ножом надо уметь обращаться.
— Иначе нож могут просто забрать.
— И им же и порезать.
— На кусочки.
— Могут шкуру спустить.
— Буквально.
Почему-то Халлель не испугался, даже не напрягся. Он просто смотрел из-под полуопущенных век, как шевелились, сливались, перетекали друг в друга тени. Озеро излучало слабенький свет, но глаза ночных гостей почти не светились. Халлель едва улавливал тусклые красные огоньки, острые, как раскалённые наконечники игл. Сказки ожили, пустыня и крепость извергли голодных чудовищ, а ему было не страшно. Ему было всё равно.
— Кажется, ему всё равно, — сказал один.
— Ему не страшно.
— Это не враг.
— Тогда это неинтересно.
— И не нужно.
— Не нужно.
И они отступили прочь, растворились в безмолвии и во тьме. Вот этих-то и называют «хоргор», с апатией мертвеца думал Халлель, погружаясь обратно в сон.
Он брёл по сельским улицам, узким, словно речные протоки, меж покрытых глянцевой росписью каменных оград. Эти неприступные берега скрывали внутренность просторных дворов под сводами винограда. Под сандалиями скрипела пыль. Из калитки в калитку сновали лёгкие женщины в белых шалях, несли друг дружке пакеты с пряностями, мукой, маслом. Халлель вглядывался в лица женщин. Самири не было среди них.
Он вышел на край посёлка и взошёл на шаткий висячий мост, под которым задыхался в желтоватом бурьяне ручей. На другой стороне было пусто и тихо. Меж двумя жилыми массивами зияла не застроенная дыра. Земля чуть волнилась, вздымалась невысокими полосами, как будто здесь когда-то жила река или море, а потом вода отступила. Халлелю почудились сухие остатки раковин в пыли. Поодаль у ряда мусорных баков бегали неприкаянные псы. Халлель повернул назад и пошёл по улице, ведущей к вершине холма. Он где-то потерял кепку, и солнце жгло голову. От усталости и жары он плохо соображал. Улица упиралась в небольшую площадь и колодец. Халлель опустился на колени и без спросу отхлебнул воды из ведра женщины, которая как раз тащила из колодца второе. Женщина изумлённо уставилась на него. Халлель улыбнулся ей, отполз к ближайшей стене и сел наземь в тени дикой сливы.
Сначала ноги отказывались вставать. Халлель подобрал с земли пять маленьких жёлтых слив, слегка побитых, но вообще-то очень даже ничего, и несколько минут упивался их кислой сладостью. Когда женщина ушла, он с трудом поднялся, подпрыгнул и лёг грудью на ограду. Сверху её усыпали осколками стекла, но они затупились под постоянными ласками пыльного ветра. Во дворе жила рощица старых акаций. В их сени за деревянным столом восседал грузный седой человек и пил из широкой пиалы чай. Перед ним стояло блюдо со сливами. Большой кудлатый пёс дремал, положив голову на ногу хозяина, такой же степенный, серо-седой. Скрипнула дверь. Стройная женщина вышла во двор и поставила перед отцом чайник. Халлель не увидел её лица, но узнал бы фигуру среди сотен и тысяч. Он вздрогнул. Пёс поднял голову, увидел непрошеного гостя и заворчал. Лёгкая женщина что-то сказала отцу и пошла к ограде, и Халлель зачарованно смотрел, как текут по её белой шали тени ветвей акаций.