Пип-шоу
Шрифт:
Я услышал, как мухи жужжат в куче мусора на полу. Зловоние было невыносимым, но я заставил себя принять его, потому что это был единственный способ, который знал, как заставить себя включиться в рабочий ритм.
Мой телефон завибрировал, и я достал его из кармана, отчаянно проверяя наличие сообщения.
Оно было от Бебе, и как только я увидел ее имя на экране, мое сердце забилось в груди еще громче.
Я бы хотела, чтобы ты говорил со мной, не только когда пытаешься заставить меня кончить.
Мои
На телефоне зажужжало еще одно сообщение, на этот раз от Майерс.
Она вышла на поздний завтрак. Три мимозы. У нее были «Яйца Бенедикт».
Было чертовски больно читать это, потому что это была самая нормальная вещь в мире, и я знал, что никогда не смогу сделать это с ней. Такие простые вещи, как поесть в ее любимом месте или сходить за покупками, казались мне непреодолимыми. Они были похожи на гору, на которую я должен был взобраться без соответствующего снаряжения и оборудования, и одна мысль об этом повергала меня в панику. Мне нужно было дышать.
Я выбежал из комнаты, холодный пот струился по моей спине, и только успел добежать до ванной, как меня наконец-то стошнило, и я выблевал в раковину целую порцию рвоты. Чувствовал отвращение. В основном к себе. К тому, во что я позволил себе превратиться.
Мысли заполнили мою голову, грязные, ужасные мысли, которые напомнили мне о моем детстве, о том, от чего я убежал, о том, что оставил позади.
Мои родители. Грубые, ожесточенные лица, смотрящие на меня сверху вниз, всегда с этим отсутствующим взглядом. Они редко разговаривали со мной. Единственным человеком, который беспокоился об этом, была моя бабушка.
Нана. Где ты, Нана? Ты все еще там? Тебе интересно, куда я ушел? Забрал ли я с собой кусочек твоего сердца? Ты думаешь, не провалился ли я в ту же дыру, что и твой сын и его жена? Тебе интересно, все ли со мной в порядке? Или ты превратилась в такую же гниющую груду плоти, как и они? От тебя не осталось ничего, кроме разлагающегося мяса и поганых костей? Тебя кремировали? Ты куча пепла и сожаления, Нана? Где ты? ГДЕ ТЫ, БЛ*ДЬ, НАХОДИШЬСЯ? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?
Я рухнул на пол. Трясущиеся конечности, бьющееся сердце, куча дерьма, необработанный алмаз. Бл*дь. Бл*дь. Бл*дь, только не это, только не снова, только не сейчас, только не сейчас. Пожалуйста, сделайте так, чтобы это прекратилось. Пусть это исчезнет.
Я бил кулаками по полу, пытаясь вырваться из порочного круга. Но он держал меня в своей хватке, его когти жестко касались моей кожи, копаясь, чертовски копаясь в моей плоти, заставляя меня подчиниться, заставляя меня падать вниз, вниз, вниз. Я не мог бороться с ним. Не мог вырваться из безумия. Оно, бл*дь, впивалось в меня когтями. Разрывало меня на части.
Я мог справиться с болью.
Эмоциональной,
Но я не мог справиться с этим.
Это гребаное оцепенение, паника, безумие, гребаное безумие моей жизни; то, во что я ввязался.
Страх и адреналин прокатились по моим венам, и мне удалось подняться на шаткие ноги. Я хотел позвонить Бебе, попросить о помощи. То, чего я не делал уже долбанные годы… Но не мог дотянуться до телефона. Не мог собраться с силами, чтобы взять свой чертов телефон, набрать ее номер и умолять приехать и помочь мне. Я ничего не мог сделать. Просто стоял там, дрожащий и совершенно разбитый.
Не знал, сколько это продолжалось, я никогда не знал. Беспомощность начала уходить, медленно вытекая из моего тела вместе с потом, который просачивался из моих пор.
Я подтащил себя к дивану и заставил сесть, медленно расслабляясь, мои мышцы свело судорогой от такого жесткого положения. Медленно, я приходил в себя. В свое тело.
У меня уже много лет были приступы паники, но тревога была для меня чем-то непривычным.
Когда я еще жил с бабушкой, она привыкла к маниакальным приступам — крикам, рыданиям, попыткам убежать. Она придумала, как мне помочь, и точно знала, что делать. У меня их не было уже много лет, но теперь, когда я остался один, тревога брала верх слишком часто. Тревога до мозга костей, которая заставляла меня двоиться и извергать желчь и яд. Я ненавидел это. Ненавидел, что не могу позвать на помощь, не могу ничего сделать, пока оно не пройдет.
Парализован.
Я был чертовски парализован.
Неподвижно сидел на диване и смотрел на закат. Мой телефон продолжал жужжать, но я не мог взять трубку. Не мог даже сходить в туалет, хотя мне было очень нужно. Не мог выпить стакан воды, несмотря на то, что во рту пересохло, и казалось, что он набит ватой.
Я сидел там, пока не стемнело, так стемнело, что не мог различить предметы в комнате. В комнате Бебе тоже было темно.
И тут раздался звонок в дверь.
Я не мог встать. Я просто сидел, бл*дь, там.
— Открыто, — прохрипел я, и мне потребовалось все, что у меня было, чтобы сказать это.
Я едва успел повернуть голову в сторону двери, чтобы увидеть вошедшего Майерса. Свет из коридора освещал комнату, и я отпрянул от него.
Когда он увидел меня, его рот сжался в тонкую линию, и парень осторожно подошел ко мне.
— Пойдем, — сказал он, его голос был мрачным. — Ванная комната.
Майерс видел это раньше. Слишком много гребаных раз, на мой вкус, потому что это было чертовски неловко.
Я позволил ему помочь мне подняться, чувствуя стыд. Так, бл*дь, стыдно.
Майерс помог мне дойти до ванной, и мне пришлось прислониться головой к стене, просто чтобы, бл*дь, поссать. Он даже не закрыл дверь. Продолжал смотреть, как я пытаюсь устоять, мои руки тряслись так сильно, что я забрызгал плитку. Знал, что проведу ночь за уборкой, как только это пройдет. Эта гребаная часть меня, которую я ненавидел так сильно, что хотел вырвать ее, вырезать из своей плоти и скормить бездомной гребаной собаке.