Певчее сердце
Шрифт:
— Ты считаешь, что измена — это «ровное место»? — горячилась Мария.
— Ос-с-спади, да какая там измена? — закатила глаза мама. — Ну, оступился человек, с кем не бывает. Твой отец, если хочешь знать...
— Ничего я не хочу знать, — перебила Мария поспешно, чувствуя на подступах к горлу солёную боль. — Не надо об этом, мам.
— Ой, какие мы чувствительные, — хмыкнула мама. — Ладно, не буду. И всё-таки не руби сплеча, Марусь. — Она вздохнула, положила руки на край стола, склоняясь к Марии в доверительном сближении. — Всякое в жизни бывает, доча. Все ошибаются, даже самые дорогие люди. И
Наверно, Марии был необходим и полезен взгляд со стороны, даже столь отличный от её собственного. Она старалась остыть, как могла, и домашняя обстановка этому способствовала. Было ощущение каникул, когда все хлопоты и жизненная суета лежат в неопределённом отдалении, и хотелось просто наслаждаться текущим моментом. Хотя бы просто тем, что она жива, дышит и видит этот чудесный цветник, эти грядки и теплицы, эти образцовые помидоры. Что Ксюшке хорошо и весело с дедом Лёвой. Хотелось бы Марии, чтоб папа увидел!..
И вместе с тем она верила или, скорее, даже знала, что он видит. Ведь он увидел куст сирени, который Мария посадила.
Они побывали на его могиле. Сирень прекрасно разрослась, и теперь её тень укрывала их, сидящих на лавочке внутри ограды, от солнца. Ксюша трогала пальчиком портрет на памятнике, а Мария сажала новые цветы. Предыдущие то ли вымерзли, то ли засохли.
— Ох, Митя, Митя, — вздохнула мама. — Далеко ты теперь... Где бы ты ни был, пусть тебе там будет хорошо. Царствие тебе...
И она выпила стаканчик кагора. Ксюша тянулась к вину и досадливо хныкала, что ей не дают. Мария налила ей яблочный сок.
— Не в тебя пошла, — сказала мама. — Беленькая...
— Мам, я её только выносила и родила, — объяснила Мария. — А биологически она дочка Влады.
— А что, своего нельзя было родить?
— Не получилось. Два выкидыша. Доктор предложил подсадить зародыш из яйцеклетки Влады. И это почему-то сработало. Уж не знаю, почему.
— Вон оно как бывает... Ты подумай, Марусь. Может, это знак оттуда? — И мама подняла палец и глаза к небу. — Раз уж её дитё прижилось лучше, чем родное, может, и суждены вы друг другу. Хоть и не совсем по природе всё это... А! — Она махнула рукой, глядя в солнечную, тихую кладбищенскую даль. — Бог его знает, как оно там на самом деле.
С Владой они говорили несколько раз по Скайпу.
— Скучаю по вас, мои родные, — сказала она. — Маш, ты когда домой собираешься?
— Ещё немного, Владюш, — улыбнулась Мария. — Ещё чуть-чуть.
— Последний бой — он трудный самый, — шутливо-грустно закончила строчку Владислава.
Ещё не знала Мария, что боёв выдержать предстояло немало...
Гром прогремел с ясного неба посреди бабьего лета. В России против Влады завели уголовные дела сразу по нескольким статьям: её обвиняли в мошенничестве, отмывании преступных денег, чуть ли не в связях с террористами. Душа Марии, окаменев от холодного страха, отказывалась во всё это верить.
— Маш, верь не им, верь мне, — сказала Владислава
Мария знала о делах Владиславы только в самых общих чертах. Та не посвящала её в детали, но сердце отказывалось ставить знак равенства между Владой и преступниками. Возможно, и были какие-то не совсем честные схемы в её бизнесе, но вещавшие с экрана телевизора люди в погонах с умными лицами пытались сделать из Влады какого-то монстра международного класса. Мария раздражённо выключала новости, когда в очередной раз начинался весь этот поток грязи. Всё это никак не вязалось в её душе с образом Владиславы. И здесь нельзя было сохранять нейтралитет. Приходилось выбирать сторону: или за красных, или за белых. То есть, за Владу или за её обвинителей.
— Ох, девонька, попадёшь ты под раздачу, — говорил Лев Егорович. — Зря ты с ней связалась. Оно тебе надо?
— Вы что, предлагаете, чтобы я открестилась от неё, отказалась? — вспыхнула Мария. — Как в тридцать седьмом родные отказывались от «врагов народа»?
— Ладно, ладно, не воображай себя женой декабриста, — хмыкнул тот. — А то придётся и в ссылку отправиться, коли уж назвалась груздем.
В Лондон уехать Мария не успела: её вызвали на допрос. Её трясло, подскочила температура до тридцати восьми с половиной, но в кабинете она на все вопросы повторяла только одно:
— Я ничего не знаю. Мне ничего не известно, ничем помочь следствию не могу.
Её отпускали и вызывали снова. Допрашивали разные сотрудники. Это было похоже на изощрённую психологическую игру — плохой следователь, хороший следователь. У них было полное досье на неё, вся её подноготная: детализация звонков, покупки, налоги, штрафы, передвижения по миру, диагнозы и любимые блюда, её ДНК и отпечатки пальцев. Большой Брат наблюдал за ней. Он намекал: только попробуй оступиться, мы сразу вычислим тебя. Малейший промах — и ты попалась. Ты отсканирована, сфотографирована, пронумерована и занесена в наши базы. Только кинь мусор в урну — и мы будем знать, что ты здесь была. Вот на этом фантике — твои отпечатки, потожировые.
Они пытались её запутать, загнать в тупик, поймать на лжи, подловить на какой-нибудь нестыковке. «Почему вы в прошлый раз сказали вот такими словами, а сейчас говорите другими? Вот протокол того допроса, вы сами его подписали. Что это значит? Вы юлите, изворачиваетесь. Вам есть, что скрывать?»
— Я ничего не скрываю! — закричала она. — Не цепляйтесь к словам, не пытайтесь меня запутать!
Один следователь был очень груб. (Видимо, «плохой»).
— Послушайте, дамочка. Вы у нас, конечно, творческая личность и всё такое, но тут вам не театр и не кино. Не надо тут пускать слёзки, делать невинные глазки и заламывать ручки. На меня все эти ваши штучки не действуют. Отвечайте на заданные вам вопросы! И без вранья! Враньё я чую за версту!