Петкана
Шрифт:
Сей Царьград, о коем я прежде не хотела и думать, внезапно явил мне свое уродливое лицо как символ людской беды и древнего зла.
Накануне той памятной весны 963 года от Р.X. внезапно и скоропостижно скончался наш император Роман II, оставив после себя вдову Феофано и четверых детей, а также несмолкающие толки и пересуды о том, кому же теперь достанется царская власть. Могущественному царедворцу и советнику императора Иосифу Вринге? Или увенчанному славой воину и аскету, любимцу армии и священства Никифору Фоке?
«Что сулит нам сей спор и какого зла следует
Страх поселился в каждом доме. В каждой душе. Проскальзывал в каждом разговоре и случайно оброненном слове.
Страх перерастал в панический ужас. А из него — как из ядовитого семени — пробивалась ненависть. Люди разделились на сторонников и противников двух претендентов. Вчерашние друзья становились смертельными врагами. Многие были готовы на любые преступления и злодеяния ради победы своей партии. Ибо победа в их глазах искупала любое прегрешение. Человеку свойственно стремление взять верх над другими людьми. Он порой даже не задумывается о том, что главное — это суметь одержать победу над самим собой.
Лето близилось к концу. И вот наступило 15 августа. Город задыхался от нестерпимого зноя. И от страстей, что душили и жгли его и с которыми он уже не в силах был совладать.
Кто подгадал и выбрал в качестве дня кровавой развязки праздник Успения Пресвятой Богородицы? Сам ли Фока, который, как вскоре узнала вся Византия, завоевал в результате сей бойни то, что было ему дороже царской короны? Или, быть может, его солдаты, еще в далекой Цезарее — посреди военного лагеря — застегнувшие на его ногах красные сандалии — знак императорского достоинства? Или же наш патриарх Полиевкт, открыто управлявший народным волнением в городе в пользу Фоки? Не знаю. Между тем нападавшей стороной были они.
Ранним утром мир моей молитвы в Храме Пресвятой Богородицы был нарушен топотом и шумом, звоном мечей и конских копыт. Гневными угрожающими воплями и криками ужаса и отчаяния.
Я выбежала на улицу. Мятеж! Воины Фоки и примкнувшие к ним горожане (успевшие вооружиться топорами и мотыгами) с безумной яростью обрушились на солдат министра. Те сопротивлялись столь же яростно и свирепо. Но их было немного. Поэтому вскоре они обратились в бегство. Тогда началась охота. Облава на людей. И гонители, и гонимые напоминали мне животных.
Я тоже бежала вместе с толпой. Поскользнувшись, падала. И снова вставала и бежала. Я даже не знала, куда мы бежим и зачем. Остановить их? Сейчас это никто бы не смог сделать. Окажись у них на пути сам Фока, они затоптали бы и его. Такова была дикая сила их слепого неистовства, жестокая и беспощадная. Но что-то побуждало меня следовать за ними. Словно некий долг.
Среди них были и женщины. Женщины с камнями в руках. Подобные тем, что собрались однажды покарать блудницу. Но Тот, кто тысячу лет назад сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — сегодня не объявился меж нами. Или не объявил о Себе. И эти женщины швыряли
«Останови их, Господи!» — умоляла я, плача и дрожа, задыхаясь от собственных слез. Но Господь ждал, давая возможность людям — каждому из них — показать свое лицо, раскрыть сердце пред всевидящим Богом.
Когда толпа добежала до дворца советника Вринги, она была уже не сборищем обезумевших людей, но жаждущей крови и добычи звериной стаей. В жизни своей я никогда не видела потом ничего страшнее! Ничего ужасней той сладострастной жестокости, с которой народ разорял и грабил дом своего врага, не щадя никого из тех, кого удалось застигнуть в нем.
«Неужели это те самые люди, что жертвуют на благоукрасительство Господних храмов? Те, кто радостно приветствуют крестный ход и предаются сокрушенной молитве? Неужели это они призывают на дом свой милость Божию и говорят: „И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим“? Ужели в людях сокрыто столько злобы?» — спрашивала я себя со страхом и отчаяньем.
И тут я увидела девушку. Девушку, что походила на затравленную серну.
Выкарабкавшись из-под обломков разбитой стены и с животным ужасом озираясь вокруг, она спешила скрыться за ближайшим углом, чтобы затеряться после в толпе на соседней улице. Однако не только я заметила ее.
«Глядите-ка, вон там! Держите ее, не дайте ей сбежать!» — закричала женщина из толпы. В руках она сжимала серебряный подсвечник и несколько роскошных накидок. Свою добычу.
Серна была дочерью сестры всесильного министра. Богатая и знатная. Красавица. И при этом нисколько не гордилась. За что ее ненавидели еще сильнее...
Они надвигались на нее с угрожающим видом: «Не уйдешь!», «Держи ее!»
Она побежала было. Но куда? С одной стороны была глухая стена огромного дома, с другой — живой вал потных, покрытых пылью, захлебывающихся яростью созданий, отрезавших ей путь к бегству.
«Богородице Дево! Помоги ей!» — взмолилась я со слезами.
Я упала на колени. Прямо на острые черепки. На осколки стеклянных ваз. Страшная боль, казалось, пронзила все мое тело, дойдя до мозга. Но я даже не сделала попытки пошевелиться или встать. И продолжала молиться изо всех сил, призывая на помощь Матерь Божию.
Между тем толпа подступала к ней все ближе и ближе.
«Все! Конец тебе! Не убежишь!» — визжала женщина с подсвечником. Ей вторили ее товарки.
«Ты — моя! Моя!» — гнусно осклабился мужчина, шедший впереди всех. Он уже протянул к ней руку. Руку грабителя и насильника.
«Давай! Завали сучку!» — одобрительно поддержала его толпа.
«Пресвятая Богородица, останови их! Не дай свершиться беззаконию!» — заклинала я, заламывая руки и еще сильнее ощущая коленями острые осколки.
«Останови их, Матерь Божия! Ты одна способна умолить Спасителя!» — взывала я в исступлении, как будто от судьбы той девушки зависела моя собственная жизнь и вся моя вера.
«Вера твоя спасла тебя», — сказал некогда Иисус Христос жене кровоточивой, одержимой семью недугами.