Петкана
Шрифт:
«Неужели вы думаете, что она случайно родилась в пятницу и получила во Святом Крещении имя в честь крестных страданий Иисусовых?» — мог бы спросить я. Но я не делал этого. Чтобы не испугать их.
Ибо даже самые набожные родители не прочат своим детям судьбу отшельников и подвижников, пламенеющих одним лишь желанием: жить только в Господе и ради Господа.
Я знал цель пути моей сестры Петканы. Как знал и свою собственную стезю. И мог себе представить, каково ей было жить чужестранкой среди родных и близких. А сколь нежна и терпелива была она при этом! Как всякий, кому отпущено больше знания и разумения. Кто в глубине души чувствует
Как она лелеяла нашу старую мать! Ее жертвенная любовь и забота стали притчей во языцех даже среди нашей иноческой братии, затворников Студийской обители.
Покидая сей мір, мать наша широко распахнула перед ней двери. Отныне она могла выбирать свой путь. И она выбрала его. «Иди и продай имение свое, раздай все нищим и убогим — и обретешь сокровище на небесах; возьми крест свой и гряди по Мне», — сказал Христос юноше из земли Иудейской, что по ту сторону Иордана. Моя сестра поступила по глаголу Спасителя. Ибо глас Всевышнего никогда не смолкал в ее сердце. Жажда духовного подвига во имя Господа Иисуса Христа привела ее в Царьград.
Почему она сразу не приняла постриг? Этого я не знаю. Мы никогда не говорили об этом. А ведь я часто размышлял о том, какую стезю уготовал ей Бог. И мучительно раздумывал, что ей посоветовать и куда направить, если она обратится ко мне. Ибо чувствовал, что монастырь — не то место, где могла бы жить она, голубица Господня. В монастырях, особенно в женских, наряду с искренними и преданными душами, ищущими Бога, содержались и постриженные насильно, подвергнутые опале и наказанию лица. Брошенные жены. Свергнутые императрицы. Бывшие принцессы. Те, у кого алчные братья хитростью отобрали отчее наследие. Или оступившиеся девицы, чья тайна могла запятнать честь семьи. Все они проживали в монашеских кельях, были инокинями и постницами — и при этом изрыгали чудовищные богохульства. Эти женщины тосковали по светской жизни. И жаждали мести. Поэтому монастыри часто являлись рассадниками интриг и центрами заговоров. То были обители зла, где вопияли слезно, но при этом взывали не к Богу.
Конечно же, они не могли стать домом молитвы для моей чистой и ищущей Бога сестры. Поэтому я был обеспокоен. Что ей ответить, если она попросит у меня совета? Если не в монастырь, то куда же еще ее отправить?
Но она меня не спрашивала. Бог позаботился обо всем. Шаг за шагом, медленно и постепенно, чтобы не смутить и не устрашить ее сердце, Он выводил ее на ту стезю, для которой она и была рождена.
ПЕТКАНА
Царьград! Задуманный и построенный как Новый Рим, он стал Новым Иерусалимом. Так, по крайней мере, говорили наши цари и патриархи.
«Оба Рима суть святые грады. Оба — дивно прекрасны. И оба населены людьми, которые того недостойны»,— трубным гласом Иоанна Крестителя взывали христолюбивые постники и подвижники, чья святость сближала старый и новый Рим и приближала каждый из них ко Святой земле.
В первые дни, и даже месяцы, по прибытии в Царьград я мысленно именовала его Новым градом Апостолов на Босфоре. Ибо мне казалось, что он живет и существует только и исключительно во славу Христа Бога.
Помимо знаменитых храмов,
«Город, казалось, гудел от монахов» — такую путевую запись оставил один из живых свидетелей, путешествовавший в ту пору по нашим краям и собиравший подробные сведения о землях и людях. И это было чистой правдой! В Царьграде насчитывалось несколько десятков монастырей и огромное количество православных братств. Насельников святых обителей можно было встретить повсюду: в привилегированном квартале Аркадия, возле Константинова форума, средь торговых рядов, протянувшихся вдоль побережья Золотого Рога, и в больнице для прокаженных по ту сторону бухты; в Юлиановой гавани, что на Мраморном море; посреди сельской идиллии Влахерны и в раскинувшихся за ней рощах; в Великой палате и соседних с нею хоромах, олицетворяющих мощь и богатство императорского дома.
Священники Великой церкви, нареченной Святая София в честь Премудрости Божией, нередко совершали от главного Храма крестный ход до самых отдаленных святилищ, неизменно останавливаясь на одних и тех же, веками освященных рубежах. И каждый раз толпы людские встречали их коленопреклоненно и воздев руки к небу, испрашивая себе Божией милости.
В Царьграде хранились драгоценнейшие христианские реликвии. Честной Крест. Плащаница. Вероникин убрус. Они хранили следы прикосновения Спасителя, следы Его слез, пота и крови. Каждый мог видеть их. И даже дотронуться до них. И задуматься о крестных муках и унижении Творца вселенной, сострадая Христу и поучаясь от Него. Подобно тому как сопереживала и поучалась я сама.
«Люди, удостоившиеся подобной милости, должны быть поистине набожны! Должны жить по Божественным законам. Измерять свою жизнь Божиим аршином и стремиться максимально приблизиться к Господу», — думала я.
Я знала: в таком граде я непременно встречу множество себе подобных. Ищущих Бога и желающих жить только с Ним и только в Нем. В том числе и таких, кто далеко опередил меня на сем пути духовного возрастания, а значит, мог бы служить мне примером. Словно малые светильники в нощи, указующие пройденное расстояние и не позволяющие сбиться с дороги. И я спешила им навстречу, окрыленная и исполненная надежды. Жаждала найти их и приобщиться духовной силы и мудрости. При одной мысли об этом сердце мое наполнялось радостью.
Любуясь христианским Царьградом, искренне восторгаясь его волшебным величием и славой, всецело посвятив себя богоискательству, я отдавала все время посту и молитве и не замечала, что мой Иерусалим на Босфоре есть только малая часть совсем другого и иного града. Города, скрывающего свои пороки, как заветную тайну. Города, в котором честные мощи, храмы, монастыри, крестные ходы и величайшие святыни суть лишь ширма. Города, в котором не призывают Бога и Творца, но лицемерно именуют Божией волей собственную волю и страсти.