Петербург

Силлов Дмитрий Олегович

Само собой, продолжать я не собирался. Кругом кровь, трупы, того и гляди в дом ворвутся прозревшие стражи крепости. Короче, валить пора, а не девчонке затылок мять. Пришла в себя – и отлично, слава японскому искусству шиацу, благодаря которому можно как реанимировать человека одним лишь давлением пальцев, так и отправить его на тот свет.

Но Анья считала иначе.

Внезапно она резким движением перевернулась на спину, схватила меня за отворот камуфляжа, притянула к себе. В ее глазах плескалось ледяное пламя страсти. Оно обожгло меня, проникло до самого сердца, заставив его биться вдвое быстрее. Этот холодный жар мгновенно расплавил остатки моего здравого смысла, и я с невесть откуда взявшейся

силой принялся срывать с себя окровавленную одежду…

Наверное, со стороны это было похоже на безумие – два тела сплелись в едином порыве посреди кровавых луж и мертвых тел. Но мне было не до осознания происходящего. Древний инстинкт полностью завладел моим сознанием, превратив меня в зверя, желающего лишь свою самку…

Когда все закончилось, я понял, что лежу на полу, а мою безвольную ладонь холодит что-то мокрое и осклизлое. В общем-то, мне было плевать, причем плевать на всё вообще и в целом. Но я все-таки поднял руку и взглянул на то, во что меня угораздило вляпаться.

Ну да, можно было догадаться. Мозговая каша с мелкими осколками кости, похожая на густое тесто, облепила ладонь и уже норовила медленно стечь дальше, по направлению к локтевому сгибу. Мерзко, но, в общем-то, пофигу. Я уже готов был уронить руку обратно, но тут во мне включился мозг – именно так я это почувствовал. Будто рубильник щелкнул: мол, какого ты, дебил, тут развалился пузом кверху? Хочешь и своими извилинами пораскинуть по этому полу? А еще – Анья. Где она?

Шуршание в дальнем углу комнаты заставило меня резко вскочить на ноги – у некоторых людей включившиеся мозги способствуют принятию верных решений, правда, не у всех и не всегда.

Анья, уже одетая в новый свободный камуфляж цвета «лиственный лес», деловито потрошила рюкзак, вероятно принадлежавший одному из убитых. Второй рюкзак, уже опустошенный, зеленой тряпкой валялся на куче барахла, из него извлеченного.

– Запасливые ребята, – проговорила Анья, не прекращая своего занятия. – У каждого в сидоре помимо консервов смена белья, запасная камуфла, носки, средства личной гигиены, аптечки грамотные. Прям жаль, что тут придется больше половины бросить… Кстати, вон там, за ширмой, умывальник.

Мило. Это ж сколько я провалялся на полу, если она успела сполоснуться, переодеться и практически полностью провести ревизию трофеев. Надо бы разобраться, с чего это меня так кроет. Вроде никогда сексуальным маньяком не был, а тут прям как у того танка из анекдота – куда пушка смотрит, туда и башня едет. Правда, самокопание – это позже. Сначала умывальник.

Хорошо, когда в процессе зубодробительных приключений удается хоть как-то сполоснуться. Солдат на войне, конечно, первым делом думает о победе, вторым – как бы живым остаться, ну а третьим обязательно как бы пожрать и помыться. Ибо голод, дизентерия, окопные вши и кожные болезни порой гораздо быстрее вражьей пули могут довести тебя до цугундера размером два метра на один. Правда, на территории противника лучше с мытьем не затягивать. Поэтому хороший солдат умеет не только одеться за сорок секунд, но и всего лишь за втрое большее время более-менее прилично помыться холодной водой из помятого деревенского умывальника.

Когда я более-менее привел себя в порядок и вышел из-за ширмы, на деревянной лавке уже лежал новый камуляж и свежее нижнее белье, сложенное в аккуратную стопку.

– Это я тебе подобрала более-менее по размеру, – сказала Анья, сноровисто снаряжая пустой автоматный магазин патронами.

– Спасибо, – кивнул я. Все-таки в путешествии с хозяйственной женщиной есть свои преимущества. Кстати, и в совместной жизни, думаю, тоже… Одеваясь, я усмехнулся своим мыслям. Надо же, о совместной жизни с девушкой задумался, впервые за очень долгое время. Хотя,

помнится, дал себе зарок ни о чем подобном более никогда не думать. Но любая жизненная позиция хороша до тех пор, пока не настает время ее пересмотреть. Так может, и вправду настало такое время?

– Камуфлу и свежее исподнее я из рюкзаков достала, – заметила Ксилия. – А берцы свои с Марда сам снимай, я же пока магазины снаряжу.

Я усмехнулся вторично. Любят же девчонки командовать мужиками до тех пор, пока те не хлопнут их по мягкому месту, чтоб не забывались. Это в нашем менталитете что-то типа игры, кто кого перекомандует. Впрочем, в этой игре слишком часто проигрывающий зачастую в семье оказывается вторым, о чем забывать не надо. Но сейчас хочет женщина развлечься, пусть развлечется. Как-никак, без нее я вряд ли вышел бы из клетки самостоятельно, так что сегодня ее день. А вот завтра – будет завтра. Если мы до него доживем, конечно.

Свои берцы я снял с трупа псионика, обтер их от крови его же одеждой и обулся. Губа у мертвеца при жизни была не дура, знал, какую обувку приватизировать. Но уж извините, поносили – и хватит. Помимо этого я, естественно, вернул свою «Бритву» и ножны вместе с добротным кожаным поясом, на этот раз не моим, ибо мой, штатовский, по качеству был хуже.

Кто то скажет – мародерство это. А кто-то – трофей. Первое звучит неблагозвучно. Второе – гордо. В свое время я долго пытался понять разницу между этими двумя понятиями, а потом до меня дошло. Если ты забираешь оружие и обмундирование побежденного врага – это трофей. А если враг снимает то же самое с твоего трупа – это мародерство. Вот и вся разница. Как всегда, все дело в главном противоречии войны. Все, что делаешь ты, – хорошо, ибо ты молодец и защитник справедливости. Все, что делает твой враг, – плохо, потому что он сволочь и вообще недостоин небо коптить своим смрадным дыханием. Кстати, враг думает о себе и о тебе то же самое, только наоборот. И рассудить это противоречие может только победа, после которой победитель уже для всего мира становится примером справедливости и благочестия, а все, что он награбил, – законными трофеями, никак не связанными с омерзительным понятием «мародерство». Кстати, и в этом тоже нет ничего предосудительного. Это просто закон войны, изначально ужасной по сути своей, и бесполезно осуждать или восхвалять ее последствия, которые по-любому должен принять всякий, в ней участвующий, – если, конечно, хочет остаться в живых.

Все это я додумывал в процессе переодевания в новые, аж хрустящие шмотки, по ходу ни разу не надеванные. Без «полей смерти» тут явно не обошлось, и Мастер поля, прокачивавший камуфлу времен Второй мировой, туго знал своё дело.

В общем, через несколько минут мы с Аньей готовы были выступить.

– Я думаю, что, пока не рассвело, мы можем просто надвинуть капюшоны поглубже и выйти отсюда, – предложила девушка. – Дойдем до ворот, выйдем, а там пусть ищут сколько захотят, я эти места знаю.

Я покачал головой:

– Это только в кино герои ходят в глубоко надвинутых капюшонах и все их всюду пропускают. Любой нормальный охранник прежде всего захочет увидеть лицо того, кого он должен пропустить.

– Что такое «кино»?

– Потом расскажу, долгая тема, – отмахнулся я. – Мы же сейчас сделаем вот что.

* * *

Охранник ныне покойного Марда так и сидел на скамейке, свесив голову на грудь. Хорошо, что никто из сторожей стены не спустился разбудить гостя, – из разбитой губы незадачливого стража капала кровь, и на его камуфляже успело расплыться неслабое темное пятно. Небо уже понемногу светлело, очень скоро рассветет совсем, и тогда любому станет понятно, что с гостем не все в порядке. Так что по-любому следовало поторопиться.