Пьесы. Статьи

Кручковский Леон

М и х а л. Не ворчи, старик. Скоро почуешь дымок родного очага.

Возвращается П а в е л.

П а в е л. Совсем неплохо. В квартире еще четыре комнаты. Вместе с этой — пять. Значит, у каждого из нас будет по отдельной комнате. Я уже выбрал себе кровать. (Яну.) Ну как ты? Измотал поход? Похоже, у тебя даже температурка!

Я н. Нет. Просто от одной мысли, что наконец можно будет выспаться по-человечески, расклеился немножко.

П а в е л. Знай

мою доброту. Уступаю свою кровать! Утонешь в перинах.

Я н. В горле пересохло. Поищи-ка чего-нибудь.

П а в е л. Сейчас обследуем кухню и кладовую. (Уходит.)

И е р о н и м (обнаружил на столе бумагу). Вот это здорово! Послушайте, нам письмо. (Читает.) «Кто бы ни попал в эту квартиру до нашего возвращения, просим отнестись с уважением к достоянию, накопленному многолетним честным трудом. С почтением Х. и Г. Клюге. Дамское готовое платье». Так вот оно что. Мы, значит, являемся гостями каких-то Клюге. Очень мило с их стороны!

М и х а л. Люблю хорошо воспитанных людей, но предпочел бы, пожалуй, хорошо воспитанную нацию.

Я н. Можешь им об этом написать, когда будем уходить отсюда. На такое письмо надо ответить: «Милостивые господа Клюге! К вашему достоянию мы отнеслись с почтением, но советуем подумать о ценностях, заслуживающих большего уважения, чем мебель и занавески… С благодарностью за гостеприимство! и тэ дэ». Что-нибудь этом роде. Не обидятся, как вы думаете?

И е р о н и м. Какой вздор! Нет, дорогие мои, пишите сами, а меня увольте. Занавески, мебель — это же идиотизм, писать об этом сейчас, когда часы истории…

Появляется П а в е л, в обеих руках — банки с компотом.

П а в е л. Умоляю, оставьте историю в покое! История была там, в лагере. Это было и прошло, а сейчас — жизнь! Жизнь! Кладовая — только успевай рот открывать. (Яну.) На, выбирай: яблоки, вишни, абрикосы… Абрикосы — это ведь уже кусочек жизни! Ах, если бы еще кусок ветчины! (Осматривается.) Тут какой-то магазин, что ли… (Бежит за стеклянную дверь.)

И е р о н и м. Завидую ему. Будто проспал все эти пять лет, а теперь проснулся, бодрый и голодный.

М и х а л. Ну, голоден, вероятно, и ты тоже?

И е р о н и м. Пожалуй, да. Поел бы чего-нибудь вкусного и завалился на сутки.

Я н. Так ведь мы уже возвращаемся. Не веришь?

И е р о н и м. Ну понятно, возвращаемся. Но все это пока еще не то… (После паузы.) А может быть, уже не то?..

М и х а л. Вероятно, на тебя так действует опустевший городок.

И е р о н и м. Возможно. Когда мы подходили, городок казался таким милым, обжитым, со своей остроконечной колокольней, церковью. В лагере я не раз представлял себе вот такой маленький городок. За окнами — цветущая герань, сидят старушки, а у калиток молодые девушки судачат про своих возлюбленных. Я сам, как вам известно, родился в таком городишке. Как вы думаете, у нас-то дома остались еще какие-то люди?..

М и х а л.

Я всегда жил в большом городе, но теперь мне хочется поселиться вот в таком, как расписал Иероним. Заведу пивную с садиком и кегельбаном или, электробильярдом. Вот, друзья мои, как я себе представляю теперь вершину счастья…

Появляется П а в е л.

П а в е л. Панове! Шапки долой! Есть женщина! (Исчезает и возвращается с манекеном.) Кто забыл, вспоминайте, прошу! Женщина… неведомое создание!

Все окружают манекен.

Осмотр бесплатно, но за прикосновение — две папиросы. Ну, господа, смелее, смелее!

И е р о н и м. Очаровательна. Пригодится вешать шинели.

П а в е л. Ах ты подонок! Вешать свою старую, вонючую шинель на такую красотку!

Входит К а р о л ь с охапкой дров.

К а р о л ь. Топлива во дворе сколько угодно. (Увидел манекен.) Вот! Наконец-то появилось человеческое лицо! Ах ты мое чудо восковое! Только отодвиньте ее подальше от печки, а то затоплю, и она, чего доброго, поджарится или растает. (Растапливает печь.)

П а в е л (вдруг обозлившись). Ну и пусть тает ко всем чертям! (Отходит в сторону, мрачно поглядывая на манекен.) Шутки шутками, господа, но здесь что-то неладно. Ну посудите сами: в течение пяти лет я считал, что свобода — лицо женского пола. Так ведь? И вот, пожалуйста! (Показывает на манекен.) Оказывается, это — единственная женщина во всем городе.

И е р о н и м. Так я же сказал: пригодится вешать шинели.

П а в е л. Сам повесься! Мне еще не доводилось встречать людей с более глупыми физиономиями, чем сейчас у вас. Ну что же это получается? Величайший обман! Домики красивые, кровати удобные, в кладовых изобилие, но где же, извините, немцы? Где немцы, которые, как мы в течение пяти лет воображали, будут чистить нам, офицерам, сапоги да еще говорить «спасибо», вздумай мы поблагодарить их пинком? Где они, я вас спрашиваю? И это свобода, о которой мы так мечтали пять лет? К черту такую свободу!

Все молчат, удивленные.

Ну, говорите! Давайте же делать что-нибудь, иначе я все тут разнесу.

Я н (иронически). Павел прав. Свобода так свобода. Понюхать недостаточно! Нужно сразу за морду и прижать коленкой. Хочу — значит могу.

П а в е л. А ты как думал? Поэтому мне и не нравится этот первый день свободы. Прошло почти двадцать часов, как мы выбрались из-за колючей проволоки, а что я, собственно, могу делать? Спать либо слушать ваши опостылевшие голоса? Из двух зол предпочитаю меньшее — спать.