Песни/Танцы
Шрифт:
Когда электричка тронулась, этот балаган равнодушно продолжил предаваться своим делам и развлечениям; у нас же остались позади полтора года жизни. Падения и взлеты, достижения и промахи…
Как будто безвоздушное пространство кончилось, и теперь можно было попробовать начать дышать…
Замелькало, закружилось за окном. Понеслась прочь станция, город, типовые дома и промышленные зоны, заброшенные развалюхи и ржавеющие ангары… за ними — лес, поля, деревни. Понеслось время…
Голос из громкоговорителя объявлял станции одну за другой; они мелькали мимо окон полупустыми платформами, разноцветными дачными домиками, зазубренными гарпунными
В армию я уходил с проблемами. Точнее — с целым рядом проблем.
Во-первых, я нигде не работал и не учился. Из университета меня отчислили еще весной, и до осени я просто слонялся туда-сюда, пытаясь отыскать и занять свою скромную нишу в этом мире.
За это время я успел попробовать себя в специальности помощника юриста, курьера, специалиста по подделыванию печатей и штампов, грузчика, строителя и, конечно, мужественного пьяницы.
Алкоголь был второй проблемой. В том обществе, которое меня окружало, выпивали практически все. Компания мечтательных неумех и амбициозных неудачников — алкоголь помогал нам найти компромисс с жестокой и беспринципной реальностью.
Но своего места в мире в ходе этих хаотических поисков я так и не обнаружил. Тот, кто создавал мир, видимо, не предусмотрел того факта, что однажды здесь появлюсь я. И это была третья проблема, основная.
Нахождение среди множества людей, как это ни парадоксально, ведет к непременному одиночеству. Ты просто-напросто начинаешь понимать, что не нужен никому и, в первую очередь, самому себе. Именно себе… Узел завязывается все туже, ты мечешься как раненый зверь, но выхода нет. Надо рвать и рвать конкретно. Напрочь. Навсегда. Но даже это не гарантирует тебе ничего. От себя не уйдешь. Тут заключена четвертая проблема, самая болезненная…
В какой-то момент я устал. Я пытался вырваться из порочного круга, рванув через всю страну за ускользающей любовью, без денег, на электричках. Но любви я предсказуемо не нашел. Любви было не до меня, у нее были свои планы, и улыбаться она любила лишь тем, кто был более удачлив. Так я остался ни с чем. Хотя…
Страна освежила и немного приободрила меня. Впервые в жизни я совершил самостоятельное путешествие. Впервые в жизни увидел пшеничные поля до горизонта. И услышал ветер, раскачивающий наливающиеся зерном колосья. Новые ощущения и незнакомые чувства — пожалуй, это все, что я мог заполучить тогда. Может, еще решительность, которой мне всегда недоставало. Ничего другого у меня не было. В том числе и идей о том, что же делать дальше.
Лихорадочно теребя мысли, я искал способ вырваться из того мрака, что окутывал мое настоящее. Способ приходил на ум один, классический: бежать. Вставал вопрос: куда? В тюрьму меня не брали, хотя периодически грозились (именно вариант заточения, который совсем не радовал мою свободолюбивую натуру, и подтолкнул меня к решительным действиям), оставалась — армия. В армию у нас берут почти всегда и почти всех — и берут, надо сказать, с удовольствием. С руками и ногами. Впрочем, могут взять и без них.
Но в моем случае даже тут все вышло гораздо сложнее, чем я предполагал. Если подробнее: брать меня хотели, очень хотели. Женщины в райвоенкомате, когда узнали, что я сам, добровольно, хочу отправиться отдавать долг Родине, расцвели,
Шрамы — да мало ли их было на мне, этих шрамов. Каждое значимое (и совсем незначимое) событие, каждый удар судьбы запечатлевался на мне тонким белым рубцом. Я вел войну против себя. Беспощадную, безжалостную. Но психиатру — женщине того возраста, когда климакс откладывает неприятный отпечаток на характере — этого было никогда и ни за что не понять, она нервничала, тихо ненавидя всех, и попросту не хотела брать на себя ответственность за столь сомнительного в психическом плане призывника. Поэтому отправила меня от греха подальше в областную психбольницу на обследование. Пусть уже там разбираются: могу ли я служить в армии или нет.
Порадовал только майор, который руководил призывной кампанией. Пробежав по мне хитрыми въедливыми глазками, он коротко заключил:
— Езжай. Если в армию хочешь, — тут его глаза особо хитро сверкнули, дав понять, что мое желание весьма удобно вписывается в его личный план по получению премии за редкое отсутствие недобора призывников, — они тебя пропустят. Парень-то ты нормальный.
Нормальный парень — с такой исчерпывающей характеристикой в качестве багажа я и поехал в областную психбольницу.
Ехал с пареньком года на три-четыре младше, отправленным тоже по линии военкомата. Звали паренька Рома. Его мне препоручили под покровительство хитрый военкоматский майор и Ромина сердобольная бабушка: она боялась, что по пути тот обязательно где-нибудь потеряется. В анамнезе Рома имел драку на школьной дискотеке, в ходе которой он порезал кого-то «розочкой» из бутылочного горлышка, а также еще ряд неприятных инцидентов, позволивших отправить его на обследование с диагнозом, в котором значилось что-то вроде неумения контролировать агрессию и склонность к социопатии (сильно сомневаюсь, что бабушка знала об этом). Помимо этих недостатков, относившихся скорее к внутренней стороне Роминой натуры, имелся и еще один, внешний — Рома отличался излишней болтливостью: говорил много, но, как и все болтуны, не по делу.
Областная психбольница находилась в живописном месте под Гатчиной, вдали от райцентра и больших автострад — километрах в пяти от ближайшей железнодорожной станции, на опушке леса, промокшего от октябрьских дождей и хмуро смотрящего черными глазами в окна больничных корпусов.
Сначала мы ехали три часа на автобусе, затем полтора часа на электричке, и в завершение вояжа минут десять тряслись по грунтовке на видавшем виды пазике. Все это время Рома терроризировал меня своей докучливой болтовней. Казалось, он мог говорить обо всем на свете, совершенно не терзаясь тем, насколько некомпетентно и абсолютно по-идиотски звучат его слова.
Наконец вылезли на безлюдной остановке среди куч палой листвы и луж, в которых отражалось хмурое осеннее небо. Вдалеке виднелись какие-то полуразвалившиеся избушки. Видимо, там была деревня.
Неподалеку от остановки возвышались кирпичные корпуса психбольницы. Зрелище впечатляющее: окна, забранные металлическими решетками и отдаленно напоминающие неподвижные глаза покойника, сырые потеки по стенам от непрекращающихся дождей, местами оторванный шифер на крыше. Достаточно, чтобы сделать некоторые нелицеприятные выводы.