Песни/Танцы

Ручий Алексей Викторович

— Ну, давай — за дембель! — я поднес свою бутылку к Пашиной.

— Давай. Дождались-таки.

— Дождались, — бутылки звонко ударились боками.

Река была грязной, в желтоватой воде то и дело проплывал мусор; деревья по берегу росли чахлые, со скривленными стволами, покрытыми растрескавшейся корой. Местные жители устроили в овраге свалку. Но нам было плевать: свобода рождалась именно здесь, среди всех этих нечистот, она рвалась случайной искрой из кромешной тьмы, готовая освещать наш дальнейший путь…

Я поймал себя

на том, что мыслю, пожалуй, слишком пафосно. Нет, по сути, никакой свободы. Все, что ждет нас дальше, мало чем отличается от того, что было буквально вчера. Это замкнутый круг, по которому нам придется ходить до скончания времен. Впрочем… Пиво делало свое дело, и нехорошие предчувствия ускользали прочь, как пенная жидкость из бутылки.

— Во сколько у тебя поезд? — спросил я Пашу.

— Не знаю, должен быть вечером.

— Да, мои тоже все в ночь идут.

— Тогда у нас еще целый день.

— Ага.

Мы сделали по большому глотку. Мое самочувствие улучшилось. Улучшилось и настроение. Дембель! Дембель, черт побери!

— В Москву когда поедем? — я вновь обратился к товарищу.

— Пиво допьем и поедем. Мне еще с братом надо встретиться. Познакомишься, кстати, с ним.

— Познакомлюсь, куда же я денусь.

Пиво подошло к концу довольно быстро. Последствия ночных возлияний были ликвидированы. Все потихоньку налаживалось. Можно было дышать полной грудью. Ловить легкими майский воздух, глазами — искрящиеся моменты свободы.

Так бывает — когда после долгого смирения даешь волю чувствам. Жизнь на время окрашивается в радужные цвета. На время — но все же. Потом все, конечно, вернется на круги своя, но сейчас… сейчас надо жить этими минутами. Проживать их. Легко. Беззаботно. Отчаянно.

Мы выкинули пустые бутылки в кусты, перешли сваренный из арматуры и ржавых железных листов мостик и направились к железнодорожной станции. Говорить больше не хотелось. Молчание — удел всего живого. Особенно когда и сказать-то нечего.

После сумрака оврага солнце ударило по глазам с новой силой, мир заискрился и заиграл свежими красками. Мир, огромный мир. Который предстояло заново постигать. Окунаться в него с головой, нырять в омуты, не ведая дна. Такова жизнь. Ты все время бежишь за кем-то или за чем-то, а может, от кого-то или от чего-то, не соображая, не стараясь соображать, не пытаясь понять — зачем все это нужно. Ноги в руки — и вперед.

До станции дошли пешком: погода и настроение располагали. Прошлись напоследок по узким запыленным улочкам затерянного на периферии городка. Окна типовых панельных домов с грустью смотрели нам вслед. Мы прощались с ними, не собираясь возвращаться. По крайней мере, в ближайшее время.

На станции первым делом пошли в кассы. Паша приобрел билет на вечерний поезд до Брянска по воинскому предписанию. Прикинув, что к чему, я решил, что свой билет возьму на вокзале в Москве, поэтому тщательно изучил расписание электричек, пока ждал

его. Ближайшая электричка до столицы шла через сорок минут. О чем я и сообщил товарищу, когда тот вернулся.

— Время еще есть, — коротко резюмировал он итоги моего доклада.

— Да, есть. Надо бы чего-нибудь поесть.

— Продолжаешь стихи писать?

— Только начинаю.

Паша засмеялся.

Мы взяли по два беляша и по чашке кофе в киоске на привокзальной площади. Встали у столика с навесом, расположенного тут же, у киоска. Молча прикончили дымящиеся пирожки. Выпили кофе. К нам подошел какой-то старик.

— Что, ребята, на дембель? — спросил он.

— Ага.

— Ну, молодцы! Из дивизии?

— Из нее, родимой, — я полез за сигаретой.

— И далеко теперь?

— Далеко.

— Куда?

Я чиркнул зажигалкой.

— До Питера.

— Ну, это еще не так далеко… Удачи вам тогда!

— Спасибо!

Старик пошел дальше. Паша вслед за мной достал курево. Я протянул ему свою зажигалку. Не торопясь, он прикурил, глубоко затянулся, немного подержал дым в легких и плавно выдохнул. Спешить было некуда. И незачем. Хотя…

Тут вопрос философский. Зачем тогда мы так усердно куда-то спешили весь срок своей службы в армии? Куда неслись? В армии ведь иначе никак — все постоянно куда-то спешат, ломятся, бегут: офицеры торопят солдат, солдаты торопят свой дембель. Поэтому в армии каждый день аврал, так уж она устроена. Когда паровозу и вагонам не по пути, хорошего состава однозначно не выйдет.

Сегодня я прощался не только с черными птицами, сегодня я также прощался и со всей этой зеленой суматохой на грани безумия. Теперь меня ждали другие моря, может, не менее неспокойные, и другие города, может, не менее жуткие, но другие. Другие миры, в которые нас никогда не пускали.

— Пойдем, что ли, на платформу…

— Пойдем.

Платформа медленно заполнялась людьми. Мы поднялись по бетонным ступеням и пошли в ее дальний конец — там было свободней. Вокруг яркими красками расцветала весна; весна надежд, весна любви, весна знакомой, но забытой свободы — как все забытое имеющей горький водочный привкус. Хотелось всего и сразу. Так, наверное, бывает со слепыми, которым внезапно выпадает удача прозреть: тебе не унять свой аппетит, не насытиться этим миром, пока ты не потеряешь все силы. До конца. А тут мы однозначно пойдем до конца.

Электричка пришла минут через пятнадцать. Мы оперативно загрузились в нее и заняли места у окна. Вагон мгновенно заполнился: тут были дачники с разбухшими рюкзаками, задумчивые пенсионеры с газетами, которые с сосредоточенным видом разгадывали кроссворды, шумные дети в сопровождении своих усталых родителей, коротко стриженые ребята, ехавшие в столицу по только им известным делам, несколько офицеров из гарнизона… — смутные тени, солнечные блики, свет и тьма. В общем, бесконечный балаган жизни.