Первый поход

Посняков Андрей

Черными, почти непроходимыми лесами и березовыми рощами, изумрудно-зелеными заливными лугами и болотными топями, мимо серебристых озер, мимо многорыбных рек, мимо деревень, городков и замков в толпе паломников, неотличимый от других, шел друид Форгайл Коэл, возвращаясь в Ирландию. Не пустым шагал он к священным холмам Тары, волшебный камень Лиа Фаль, символ Зеленого Эйрина, жег грудь гнусного проходимца Форгайла. Знал друид: камень давал власть и возможность видеть будущее. Так говорилось в древних сагах, кои распевали когда-то по всей Ирландии бродячие поэты филиды. Форгайл хорошо знал древние саги. В них говорилось о завоевателях Фир Болг и племенах богини Дану, о славном уладском богатыре Кухулине и не менее славном короле Конайре, о разрушениях Динн Риг и дома да Дерга и о многом-многом другом. Вот только о том, как использовать камень, ничего не говорили саги. То ли молить древних богов надобно перед ним, то ли приносить кровавые жертвы. Сомневался Форгайл, единственное понимал – вся сила камня проявится именно в Таре, бывшей когда-то священным центром Ирландии. Туда и шел. Предполагал – гораздо больше о камне знают старики-друиды и хранители законов брегоны, что не исчезли еще окончательно под влиянием проповедей поклонников распятого бога. Найти бы этих стариков… Форгайл усмехнулся. Можно найти. Не такое уж и трудное дело. Правда, хорошо бы помощника, желательно шустрого молодого парня, не глупого и расторопного… каким

был младший жрец Конхобар, с которым, конечно же, надобно будет посчитаться. Уж слишком независим стал, перестал бояться, а исчез страх – исчезло и уважение к древним богам. Чувствовал друид – нет сейчас Конхобару никакого дела ни до богов, ни до него, Форгайла, и его честолюбивых устремлений. Оказался Конхобар из тех людишек, коих интересуют лишь свои личные, смешные и маленькие, дела, бросил он Форгайла, бросил древних богов, по сути дела – предал. А предатели достойны лишь смерти. Ничего, Конхобар, подожди – дождесся!

Новый свой образ Форгайл выбрал весьма удачно – паломник средних лет с круглым добродушным лицом. Обычный монах из Ирландии. Друид так и представился попутчикам: отец Киаран, монах из Иниш Кеи. Иниш Кея – о том было хорошо известно друиду – был островом на севере Ирландии, где располагалось сразу несколько монастырей. Паломники – их насчитывалось с десяток, в основном саксы, но было и два манстерца – направлялись в старинный монастырь святой Бригиты, что располагался в центре ирландского королевства Лейнстер, что не очень-то далеко от Тары. Их маршрут вполне устраивал друида. Устраивало и другое: особым любопытством паломники не страдали, в душу друг другу не лезли, большей частью либо молились, перебирая четки, либо хором пели псалмы. Форгайл тоже делал вид, что молился, шептал чего-то, подняв глаза к небу, поди разбери, молится он там или богохульствует. Вот с песнопениями дело обстояло хуже – ни слуха, ни голоса у друида не было. Так он и не высовывался, лишь рот открывал вместе со всеми. Шел чаще всего последним, в компании одного молодого парня – даже, казалось бы, смутно знакомого, вроде бы где-то когда-то видел, но вот где – не вспомнить никак. Да и пес с ним. Парень, похоже, был чужестранцем – язык саксов понимал, но говорил плохо, а о родном его языке можно было лишь гадать. На вид ему было лет пятнадцать. Смуглый, черноволосый, с темными, чуть вытянутыми к вискам глазами – такие типы редко встречались в этих краях, – молился (Форгайл как-то подслушал) на совсем непонятном языке, не очень-то и похожем на латынь. Да и одет был не так, как все – в длинные темные рясы с капюшонами, подпоясанные простыми веревками, – нет, его платье было мирским: узкие штаны и длинная шерстяная туника с ременным поясом, на котором болтался широкий нож в кожаных ножнах и четки, подаренные одним из монахов. Звали его Никифор – тоже странное имя, монахи сказали – греческое. Он пристал к паломникам в лесу, еще близ монастыря на побережье Мерсии. Шел дождь, и он вышел на поляну к костру, сел, поклонившись. В разрезе туники мелькнул серебряный крестик. Монахи молча подвинулись, кто-то протянул незнакомцу деревянную миску с кашей. Тот поблагодарил кивком и жадно принялся есть – видно, был голоден.

– Мы идем в Ирландию, в обитель святой Бригиты, а ты? – ласково спросил его седобородый отец Деклан, которого в небольшой группе паломников все признавали старшим.

Незнакомец улыбнулся.

– Мне все равно, – коверкая саксонскую речь, тихо сказал он. – Оттуда можно добраться до Миклагарда?

– Миклагард? – удивленно переспросил отец Деклан. – Похоже, язычники даны так называют Константинополь. Это совсем в другой стороне, мальчик… Хотя… Слыхал я, что часть монахов из монастыря святой Бригиты собирается совершить паломничество в Рим.

– В Рим?

– В Рим. А Рим – не так уж и далеко от Константинова града.

– Можно мне пойти с вами, отец? – Юноша умоляюще посмотрел на монаха.

– Конечно же, – с тихой улыбкой кивнул отец Деклан.

Среди пологих холмов, поросших смешанным лесом, в дельте широкой реки Уз, что в этой части принадлежала еще Мерсии, за излучиной начинались земли Нортумбрии. Формально и Мерсия и Нортумбрия со времен короля Эгберта подчинялись Уэссексу и все вместе гордо именовались Англией. Впрочем, король Нортумбрии Элла не очень-то подчинялся уэссекскому властелину. Частенько воины короля Эллы нападали на селения соседней Мерсии, прихватывая изрядно землицы соседей. Мерсийцы платили им тем же, и уже непонятно было, кому изначально принадлежал тот луг, у излучины, или лесное озеро, или та кленовая роща, вблизи которой на холме вольготно располагалась деревня, довольно большая, в два десятка домов, скорее, ее можно было назвать и поселком, большую часть жителей которого составляли свободные общинники кэрлы. Хватало, правда, и зависимых от ближайшего монастыря людей – лэтов и уилей, – и таких становилось все больше. Взять, к примеру, хоть Гирда – не молодого и не старого местного мужика… Да, селение называлось Стилтон, потому как находилось вблизи брода. Так вот о Гирде. Были когда-то у Гирда и землица, и хороший дом, да вот беда, налетели как-то даны. Выстояли тогда стилтонцы, отстояли родные очаги, да и, спасибо, помог местный аббат, отец Этельред, – выстояли. Только нивы уберечь не смогли. Что посеял Гирд (впрочем, и не только он), то и пожгли язычники-даны. Правда, злые языки говорили, что не добрались даны до дальних полей, а вот чужих воинов с горящими факелами там видали. И воины те будто бы были людьми отца Этельреда. Такие вот ходили по Стилтону слухи. Правда, никто ничего точно утверждать не мог, тот парень, что видал их, утоп как-то по пьяни в районе брода, хоть жена его и утверждала, что не шибко-то он и пьян был. Жена эта, кстати, тоже вскорости померла – и на неделю не пережила мужа – пошла как-то в лес за ягодами, да обратно уже и не вернулась. Что поделать – волки, говорили ведь ей одной не ходить, не послушала. Хорошо хоть отец Этельред детишек покойной вдовицы пригрел: двух девчонок послушницами в монастырь женский пристроил, а мальчика к себе в услужение взял. Иначе б что? Померли бы сироты с голоду. Вот уж поистине благодетель. Так и Гирд об отце настоятеле отзывался, когда тот – ну, не сам, конечно, через людишек своих – предложил ему несколько мешков зерна для посева. С отдачей, правда. Да что там это отдача, Гирд готов ноги был целовать и самому святому отцу, и людям его – зерна-то у него не было, ни на посадку, ни на похлебку, ни даже на пиво. Раньше бы охота спасла, однако ж за помощь супротив данов затребовал отец Этельред у стилтонских кэрлов ближайший лес с лугом. Кэрлы, конечно, благодарны ему были за помощь, но ведь не до такой же степени! Собрали общину, старост – хорошо хоть луг отстояли, а вот с лесом пришлось расстаться. Рыбу тоже много не половишь – правый берег реки с омутами отец Этельред захапал, ссылаясь на давние дарственные. Так вот и жили и Гирд, и многие. Вроде б по осени и был урожай богатый, до вот беда – град. И отдавать-то должок нечем. Хоть самого в рабство запродавай или супругу с детьми – многие, кстати, так и поступили. А с Гирдом сам благодетель, отец Этельред, говорил. Ласково так, понимающе. Знаю, мол, господин любезнейший Гирд, все твои беды. Неужто не жаль тебе запродать в рабство жену да кровных детушек? А себя запродашь – да кто ж их кормить будет?

А ведь насчет долга – ох, и велик он у тебя – и поговорить можно. Нешто мы звери или зловредные язычники даны? Христианин с христианином уж всяко договорятся. Давай-ко вот грамотку составим. И тебе хорошо, и нам. Землишка твоя… типа теперь нашей будет. Да не бойся, не отберем ее у тебя, так на ней и будешь. Просто кое-что обители отдавать будешь – не забыл, чай, что должен? Ну, с трех кабанчиков – одного, так же и с жеребчиков пары, яиц от курочек – половину, да от уточек столько же, к осени еще и самих уточек пожирней выбери, уж постарайся… Что? Нет у тебя ни курочек, ни уточек. Ну, не страшно. Заведешь, с нашей да Господа помощью. А пока поработаешь на обитель, чай, не переломишься. Пару-тройку деньков в неделю… ну – четыре там… В общем, договоримся, давай грамотицу подписывай. Грамоте не обучен? Так крестик вон в уголке ставь. Ты, я слыхал, плотник хороший? Вот и явишься завтра поутру в обитель со всем плотницким инструментом.

Так вот и стал бывший свободный крестьянин-кэрл Гирд зависимым от монастыря лэтом. И жена его с тех пор лэтка, и дети. Жил, и даже, можно сказать, получше, чем раньше, в плохие времена, – с голоду помереть не давали, правда, и похуже, много хуже, чем в хорошие. Был свободный человек – а теперь перед монастырской братией спину гнул да кланялся низехонько. Да не один Гирд – много таких было в Стилтоне. Словно паук-кровосос присосался монастырь к деревне, да разве только к одной этой? Однако ж, честно признать, не одно плохое от этого было. Хотя, конечно, плохого много, но хватало и хорошего. Голод да неурожай – монастырь ссудит зернышком. Потом, конечно, стребует, да ведь не все сусеки выметет, кое-что и оставит; разбойники или даны напали – скачет гонец в обитель, – тут уж всем миром навалятся супротив язычников – и монахи, и воины, и крестьяне; мор пойдет, лихоманка – опять же монастырские лечат; а если спор какой о меже ли, иль о том, кто кому из крестьян должен, – отец Этельред быстро рассудит, да уж, чего говорить, постарается, чтоб по справедливости. Есть, конечно, и королевский суд – так до короля как до неба пешком. И все так живут. Какие деревни – под монастырями, какие – под танами, а какие и прямо под королем! Самой-то по себе быть деревне – хуже нет. Кто хочет, тот и забидит, потому как нет у нее ни суда, ни защиты. Правда, и требуют судьи да защитнички – ого-го! Ну, тут уж никуда не денешься. Вот и сегодня собрался Гирд на монастырский двор. Да и не только он, все мужики, кроме свободных кэрлов, впрочем, тех и осталось-то – пальцев на одной руке пересчитать хватит. Вчера еще прискакал гонец из обители, приказал всем лэтам поутру в монастырь явиться. Для чего – не сказал, бросил только сердито – там, мол, и узнаете, да стегнул коня… Делать нечего, собрались Гирд да односельчане его, пошли. Скорее всего, думали – старую дорогу замостить отец Этельред решился, что ж, дело хорошее, однако ж – и жатва скоро. Гутарили промеж собой по пути мужики, не спешили особо. А как завиднелись за дальним лесом серые монастырские стены, решили – вряд ли будет аббат сейчас старую дорогу мостить, не дурак ведь, всяко сбора урожая сперва дождется, а уж потом, по осени… Там-то что, там-то можно. Заулыбались мужики, к такому выводу придя, шутки-прибаутки пошли, песенки. Отец келарь аж прикрикнул в воротах – ишь, развеселились, быдло…

А с колокольней ничего не происходило. Хотя – по всем прикидкам – должно было. Ни красили ее, ни белили, ни перестраивали. И даже у колоколов никто не маячил, не размахивал ни холстиной белой, ни алым плащом, ни еще каким знаком.

– Либо мы ошиблись и это не башня, либо нападение произойдет не сегодня, – выглянув в узкое окно, хмуро пробурчал Хельги. Он вместе с Малышом Снорри сидел за столом в келье и завтракал. После захвата карры отец Этельред расщедрился – прислал к завтраку жареных дроздов с перепелками, бобовой похлебки от пуза да изрядный кувшинец красного италийского вина, который Хельги вместе с младшим товарищем и усидели уже за беседой. Ярл-то после этого еще ничего выглядел, щеки только покраснели, а вот младший товарищ совсем поник головою да иногда, поднимая оную, водил по стенам сонными осоловелыми глазами.

– О, да ты спишь опять? – кинул на него взгляд Хельги. – Ну и спи, пес с тобой, а я так пойду прогуляюсь.

Накинув на спящего шерстяной плащ, молодой ярл вышел из кельи, осторожно прикрыв за собой дверь. На улице ярко светило солнце, хотя, судя по синим, собирающимся за холмами тучкам, к концу дня, а то и к полудню вероятен был и дождик с грозою. Впрочем, может и не быть – ветер-то с моря. Очень, кстати, удобно для нападения данов… или для тех, кто пакостит вместо них. Да, но вот условный знак… Ага, и это уже здесь. Стоявший на монастырской стене Хельги заметил внизу, рядом со рвом, длинную фигуру Ирландца в зеленом плаще и щегольской коричневатой тунике. Откуда он только деньги на такую одежку берет? В кости, наверное, выигрывает, шулер.

Завидев ярла, Ирландец махнул рукой, как будто отгоняя оводов, – на самом же деле подавал знак ярлу. Тот понял, кивнул – вроде бы со стражниками поздоровался, однако Ирландец сразу же отошел ото рва и медленно, чтобы хорошо было видно со стены, пошел по пыльной дороге в направлении луга.

Спустившись во двор обители, Хельги оказался в бурлящем людском водовороте. Ах, ну да, ведь сегодня по его же просьбе настоятель пригнал сюда зависимых мужиков из Стилтона. Ожидая аббата, мужики занимались кто чем. Кто рассказывал что-то веселое, азартно хлопая себя по ляжкам и опасливо косясь на стражников, кто просто сидел, с любопытством посматривая вокруг, а часть крестьян образовали небольшой кружок и явно играли в кости… Да, наверняка Ирландец этим же промышляет… Опа! Засмотревшийся на игроков Хельги наступил на ногу кротко сидящему лэту – неприметному мужичку с черновато-рыжей, чуть тронутой сединой, бородой и светлыми глазами, вполне философски взирающими на мир из-под чуть прикрытых век. На плечи мужичка поверх драной туники был накинут синий – вернее, когда-то синий, а теперь уже выцветший, – крашенный черникой плащ. У ног стоял деревянный ящик с торчащими из него долотом, топором, коловоротом и еще какими-то плотницкими инструментами. Заметив ярла, мужик встал и низко поклонился. Хельги прошел мимо него, как проходят мимо своей тени, обратив внимание лишь на то, что отличало этого мужика от других, – на инструменты. Глянул машинально, запомнил – мало ли, сгодится – и, нетерпеливо расталкивая плечом толпу, выбрался за ворота, где, с облегчением вздохнув, резко прибавил шагу.

Он догнал Ирландца уже на лугу – тот чуть слышно свистнул из-за кустов, когда ярл проходил мимо. Ничего нового беседа с Конхобаром не дала – он знал все то же, что и ярл.

– Может, мы ошиблись с колокольней? – предположил Ирландец.

Хельги отрицательно качнул головой:

– Вряд ли. Здесь нет больше высоких башен, а редкие скалы, что к югу на побережье, низки, да и не скалы это, скорей, утесы. Ты не забывай, сигнал должен быть хорошо виден с моря… по крайней мере в солнечную погоду.

– Следовательно, он должен быть размером с саму колокольню, – невесело усмехнулся Ирландец. – Ну, или почти.

– Вот-вот… – Хельги вдруг напрягся, взглянув на собеседника сделавшимся неуловимо чужим взглядом, тем самым. – Ты можешь сейчас спросить кое-что у этого своего приятеля, Оффы, кажется… Он ведь с утра уже толкался у врат обители – точил лясы с монахами да пришедшими стилтонскими лэтами.

– Да, – мгновенно напрягся Конхобар. – Что именно я должен узнать?

– А сам не догадываешься?