Первое грехопадение
Шрифт:
— Придёт к ним, хуеглотам пиздосрачистым, на смертном одре понимание, придёт осознание, да только поздно будет! Хуй вам в рот и все государственные штандарты в жопу, а не будет вам прощения!
И мы ебались, ебались…
— Пиздоболы гнойные! — горячо дышала она мне в ухо.
— Хуёныши змееподобные! — лихорадочно двигал я бёдрами.
— Вши вагинальные! — отрывалась она губами от пениса.
— Опарыши лобковые! — засовывал я пальцы во влагалище.
— Мудоёбы обосраные! — лизала она мои яйца.
— Говноеды блядовафельные! — прижимался я губами к клитору.
— Ебанаки онанирующие! — помещала она член между грудей.
— Гандурасы
— Пиздобляди подзаборные! — теребила она пенис.
— Мутни ебаначинские! — кончал я ей на лицо.
— Они потеряны для будущего.
— Они попросту сгнивают живьём.
— Старые, смердящие, какая обуза они человечеству!
— Лишь молодым, искренним по силам создать новое мироустройство.
— Справедливое!
— Чистое!
— Волшебное!
— Вечное!
— Касту влюблённых.
— Только любовью можно спастись.
— Лишь ей.
— Ей одной.
И мы ебались, ебались…
СВЯТАЯ НЕНАВИСТЬ К ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
Я работал продавцом в салоне сотовой связи.
Говоря «салон», я мысленно усмехаюсь. Это был не отапливаемый сарай, расположенный в центре городского рынка. Наскоро слепленная фанерная будка, обитая вагонкой. Рабочий день — 12 часов с пятнадцатиминутным перерывом на обед. Продавцам полагалось два выходных в неделю, но ввиду огромной текучести кадров, постоянных болезней сотрудников и прочего идиотизма два дня ни в неделю ни разу не выходило. Отдохнуть хотя бы день было большой удачей. Зарплата моя составляла две с половиной тысячи.
Городской рынок, на территории которого располагался салон, был самой настоящей клоакой. Толпы разношерстного сброда — алкоголики, бомжи, бандиты, цыгане, таджики, азеры и прочие чурки — заполонили его словно при вавилонском столпотворении. За день их проходило тысячи. Орущие, визжащие, ржущие — они вваливались на пятачок перед витринами, на котором было не развернуться и троим, и начинали грузить меня своими тупыми и ничтожными запросами. Одному богу было известно, как я ненавидел покупателей. А с ними — и всё человечество.
— Чё, C100 есть что ль?
— Есть.
— А X100?
— Тоже есть.
Для этой недоразвитой публики две эти модели корейской дребедени “Samsung” были самыми крутыми телефонами.
— А какой лучше?
Это вопрос просто бесил меня. «Да какая тебе разница, урод?» — думал я, глядя в заплывшее тупостью лицо. Я грустно опускал глаза в пол, стараясь сохранять спокойствие. Ответить «одинаковые» значило спровоцировать на новый вопрос «а почему цена разная?», назвать какую-нибудь из моделей — и получить новый вопрос «а чем?» Но разве можно объяснить таджику, который ищет в телефоне щель, чтобы активировать карту экспресс-оплаты, разницу в технических деталях?
— Последнее время больше X100 берут, — отвечал я и это было самым веским аргументом для покупки. «Люди берут» — вот критерий, которому они поклоняются.
— Серьёзно? — щурился мужичонка. — Не обманываешь?
— Серьёзно, — серьёзно отвечал я.
— Берём, — кивал ненавистный покупатель. — Заворачивай!
В советские времена людские потоки контролировались очередями. Худо-бедно люди учились дисциплине и взаимному уважению. Но с наступлением эпохи капитализма очереди отменили, появились «салоны» с брошенными на растерзание алчной толпе продавцами-консультантами — и народ распоясался. Каждый требует к себе внимания и уважения.
— Эй, продавец! Я вам говорю или столбу?
— Молодой человек, ну вы не отвлекайтесь на других. Начали со мной, так закончите.
— Братан, реально нам карточку купить, или до вечера ждать тут?!
— Чувак, бля! Телефон покажешь, или нет?
Я растягивал рот в вымученной улыбке.
— Одну минуту.
— Подождите пожалуйста.
— Всех обслужу, не волнуйтесь.
— Сейчас, сейчас! Уже иду.
Народ омерзителен в своей невежественности. Ни один человек, покупая телефон, не читал инструкцию, несмотря на то, что все они шли на русском.
— Объясни-ка, как тут заставку сменить?
— В инструкции написано.
— Да покажи ты, жалко что ли!
— У меня времени нет. Народа много.
— Да ёб твою, покажи!
Угрозы — неотъемлемая часть процесса торговли. Они все угрожали мне, эти человеческие мрази. Они понимают визит в магазин как ролевую игру, в которой продавец — отребье, которое должно лизать их обувь.
Ни один не знал условий тарифов при подключении. И наотрез отказывался читать их на стенде. Каждому нужно было объяснить всё устно. Причём не просто объяснить, а разжевать.
Но особенно поражало меня неумение (а точнее нежелание) человеческого сброда активировать экспресс-карты.
— Введите нам пожалуйста, — протягивали они карточку и им было похуй, что в магазине ещё куча народа, которому нужно что-то объяснять, что народ этот уже бесится от тесноты и злобы на весь мир (которую он, разумеется, выплеснет лишь на продавца), главное для них — урвать свой момент, получить свой кусочек идиотского счастья — и быстренько съебаться.
— На карточке написано, как вводить.
— Мы не умеем, — омерзительно улыбалась какая-нибудь безобразная баба, — помогите уж нам.
— Там нечего уметь. Всё проще простого.
— Ну молодой человек! — вот уже и визгливые нотки, вот уже и годами заученная неврастения. — Вы должны же помогать.
— Нет, не должен, — бормотал я едва слышно и начинал вводить карточку.
«Я ничего вам не должен, уроды! Отъебитесь от меня, я не хочу вас видеть, я не хочу вас слышать, я не хочу быть рядом с вами!»
Хозяином магазина был добродушный толстяк по имени Герман Станиславович. Лёгкий человек. Редкостное чмо. Такой тип людей убеждён в своей безусловной значимости. Они считают, что решают глобальные проблемы. Он приезжал в магазин два раза в неделю, хлестал у себя в кабинете пиво с такими же козлами, как он, которые подгоняли ему гнилой товарец, потом сматывался в кабак — и это называлось у него «работой». На все вопросы он смотрел с устрашающим оптимизмом. Потому что знал наверняка: все вопросы и проблемы будет решать не он, а такие добровольные рабы-долбоёбы, как я. Пару раз я пытался заговорить с ним о графике, о справедливом распределении зарплаты, упоминал о трудовом кодексе, но скользкий, как кусок говна, оптимист Герман умудрялся находить такие изворотливые манёвры от всех этих разговоров, что я лишь удивлённо раскрывал рот. Против этого гибкого центнера я был бессилен.