Первенцы
Шрифт:
– Где ты это взяла?!
Перепуганная хозяйка ткнула пальцем куда-то наверх, на съемные комнаты, и поспешила скрыться вместе со своей корзиной. Теперь Гашек понял, что вызвало такой переполох, и на затылке у него зашевелились волосы. Куница держал в руках черный кафтан с оторочкой из лисьего меха.
В два прыжка юноша забрался по лестнице на верхний этаж, где расположились три двери, и без разговоров высадил среднюю здоровым плечом. Комната, словно ожидавшая вторжения, ощетинилась острием меча. Куница нехотя поднял руки и отступил.
– А как же «в мое заведение
– Как удачно, что вы сами заострили внимание на сделанном для меня исключении, – вдруг зазвучал откуда-то мужской голос. – Я ценю в людях наблюдательность. Стоит ли в знак, как говорится, доброй воли оставить вашего юнца в живых?
– Если вас не затруднит, – слегка склонил голову Бруно.
Из-за соседнего стола поднялся маленький, щуплый человек неопределенного возраста, на которого Гашек прежде не обратил внимания. Он выглядел добродушным, даже приятным и совершенно точно был при власти: неторопливые и уверенные движения выдавали в нем опытного управленца. Человек этот негромко присвистнул, меч исчез в глубине комнаты, и оттуда вышли два дюжих молодца, вооруженные до зубов.
– Расскажите же, что особенного в этом кафтане, – без улыбки сказал незнакомец, поманив пальцем своих охранников. – Мне самому любопытна история его происхождения.
Куница подошел к Гашеку и молча сунул ему в руки шерстяной подол. На черном кровь видна не слишком хорошо, а крови было очень много. Они переглянулись и пришли к одной и той же мысли: «Этого не может быть».
Но слова Перго Батенса, уполномоченного сборщика налогов, находившегося в прямом подчинении главного казначея, свидетельствовали об обратном.
Некоторое время назад господин Батенс проснулся в комнате другого постоялого двора и обнаружил, что был бесцеремонно ограблен. Потеря части денег, выданных на путевые расходы казначейством, и новеньких кожаных сапог расстроила его не столь сильно, как исчезновение печати ведомства, без которой выполнять должностные обязанности стало бы весьма затруднительно. Господин Перго, впрочем, не впал в отчаяние – вместо этого он вытряхнул из бурдюка четыре драгоценных камня и рассовал их в штопаные носки. В этих самых носках пришел он к дому, на который ему указали добрые люди, и с помощью условного стука вызвал на беседу одного из жильцов.
– Как я мог позабыть! Разрешите, как говорится, представить: мой правый друг Ухер, – широким жестом обвел он красное лицо одного из молодцев, – и левый друг, Стмелик.
Этим утром Перго и его друзья настигли незадачливых воров. Хотя не задался у тех только последний день жизни – в остальном, судя по набитым сумкам и карманам, дела их шли неплохо. Кроме печати, от которой они, к его радости, избавиться не успели, господин Батенс обнаружил в скарбе убитых и дорогой кафтан с пятнами засохшей крови.
– Мне не пришло в голову поинтересоваться, кого они за это время успели ограбить, – покачал он седеющей на висках головой. – Не могу знать, что случилось с владельцем этой вещи.
– Владелицей, – мрачно поправил Куница.
Перго
– Если бедной девице довелось встретить на своем пути этих молодчиков, я судьбе ее, как говорится, не завидую.
Гашек протянул руку, чтобы запустить пальцы в мягкий лисий мех, попытался вдохнуть и потерял сознание.
Глава 20. Восьмерка кубков
Ее расталкивал дождь. Нежно, осторожно, как, наверное, будила бы ребенка любящая мать. Он касался невидимыми пальцами ее волос, лица, спины и рук, ласково шептал ей: «Поднимайся, иначе замерзнешь насмерть».
Она не хотела открывать глаза. Ей казалось, что если она это сделает, боль внизу живота почувствует движение и сожмет тиски сильнее – хотя куда еще сильнее? Дождь становился все более настойчивым. Между пальцев ползло что-то тоненькое и склизкое – может быть, дождевой червяк. Итка пошевелила мизинцем, но ничего страшного не случилось.
Потому что вряд ли могло случиться что-нибудь страшнее.
Тысячу лет назад она, задыхаясь, выбралась через подземный ход и без промедления вскочила в седло. Оборачиваться было нельзя: она не могла и предположить, на что толкнет ее страх и отчаяние. Пока Марко умирал там, в одиночестве, она не щадила сил своей кобылы: «Только преодолеть бы реку». Вода представлялась ей чертой, за которой все это осталось бы в прошлом, с какой-то другой Иткой, с незнакомыми ей людьми. Река оказалась совсем неглубокой, и вороная без труда пересекла поток.
На другом берегу Итка натянула поводья, потому что снова не могла набрать достаточно воздуха в грудь. Спешилась, запуталась в собственных ногах, упала на колени. Прикусила язык, чтобы не закричать. Очень медленно восстановила дыхание. Коснулась земли обеими ладонями, попыталась вытащить из уголков разума слова, которые нужно было ей сказать. Вместо них ей слышался голос Марко, и сердце опять начинало биться, как зверь в силках. Она тихонько завела напев колдовской колыбельной, едва уняла нарастающее беспокойство – и получила тяжелый удар в затылок.
Притупленные ощущения только подсказывали, что с ней происходило дальше, не утверждали наверняка. Стало очень холодно и влажно, но она не могла понять, отчего, потом на живот и ноги будто положили каменные плиты. Ее закачало, как худенькую плоскодонку, в которой они со Сташем рыбачили на озере – тук, тук, тук. Ей хотелось бы вовсе ничего не помнить, но сквозь плотный шепот воды, заполняющий, как сосуд, ее голову, Итка слышала рваное эхо двух голосов. «Дай сюда треногу», – сказал один. «Обойдешься, – ответил другой, – это ж всего лишь девка». Первый как будто бы высморкался в рукав: «Ну, тогда кобылу стре… Гашек, твою мать!» Наверное, они были так заняты ею, что упустили из виду вороную. «И что теперь с нее поиметь?» – пробубнил вязкий голос. «Так вот, смотри какая одежка. Испачкал, сука. Что ж с нее крови-то, как с теленка?»