Первенцы

Чернышова Дарья

– Угомонись, – мрачно буркнул Бруно. – Мы ее найдем.

У Итки кольнуло в груди: «Зофка! – едва не вырвалось у нее. – Я совсем о тебе не подумала». Она снова ощутила грызливую злость – ее напоили и одурманили, вынудив собственными руками собирать те дурацкие травы. Гашек, сидящий на стенке колодца, совершенно неосмысленным взглядом осматривал каждого присутствующего. Обычно это означало, что он напряженно о чем-то думает. Немтырь вошел в амбар с отрезом ткани в руках. Итка вспомнила свое видение и вздрогнула. Стоящая лицом к распахнутым воротам Танаис развернулась и быстро-быстро зашипела что-то на хаггедском наречии. Куница тронул Итку за плечо:

– Сейчас увидишь, что такое улей в муравейнике, – шепнул он и побежал к коновязи. Она безотчетно последовала за ним. В мгновение

ока все, кроме Немтыря, оказались верхом и при оружии. Бруно оглянулся, нашел глазами Итку и Гашека и хотел вроде бы что-то сказать – но лишь покачал головой, тронул пятками бока буланого и первым выскочил на мост. Ханза бросилась через лес, в погоню.

Ветер свистел в ушах, трепал распущенные волосы. Когда в изрезанном голыми ветками утреннем свете замелькало впереди грязно-желтое платье, Итка придержала кобылу, чтобы не вылететь из седла. Бедная Зофка бежала, не оглядываясь, и цеплялась за коряги испачканной в крови юбкой. «Что он с тобой сделал, – чувствуя, как шевелятся волосы, подумала Итка. – Что мы с тобой сделали…»

– Стойте! – закричала она опередившим ее всадникам. – Подождите! Не надо!

Она проехала несколько шагов, и солнце вдруг засветило прямо в глаза, на мгновение лишив ее зрения. Итка прикрыла лицо ладонью и крепче схватила поводья. Вороная кобыла отчего-то сама, без понуканий, решила немного подвинуться вправо. Там, откуда она ушла, тут же вошло в землю метательное копье. Итка услышала недобрый смех Куницы и, не думая, помчалась вперед.

На широкой поляне в грязи умирала, раненная дротиком в шею, Красавица. Вокруг нее сошлись в неистовой схватке люди и звери; Итка заметила несколько синих шапок. Злые, поджарые охотничьи псы защищали неизвестных, с которыми билась ханза. За дубовым стволом спряталась выбившаяся из сил Зофка. Итка пригнулась к шее вороной, уклоняясь от летящего копья.

Среди враждебных незнакомцев были женщины – она сразу поняла, что это воительницы-иш’тарзы. Одна из них снова прицелилась, чтобы бросить дротик, но с дерева на нее прыгнул мелкий зверек, впившись острыми зубами в шею. «Куница, – догадалась Итка. – Спасибо». Она нашла взглядом Гашека и потянулась за луком и стрелами: его отрезали от остальных два грозных «синяка». Итка решила последовать примеру товарищей и оставить лошадь, чтобы не испытывать удачу с колдовскими собаками. Без всадницы вороная тут же сообразила резво ускакать прочь. Гашек совершил неудачный выпад копьем и чуть не лишился руки. Итка сделала первый выстрел, тяжело ранив хаггедца. Второй обернулся и получил стрелу в основание шеи. Неприятелей осталось по одному на каждого в ханзе – и еще охотничья псина. «Ну, давайте, – разгорячилась Итка. – У меня еще целый колчан».

Одна из воительниц крикнула что-то, обращаясь, наверное, к Саттару и Танаис, но вместо ответа получила от громилы неприличный жест. Затем она взглянула на Итку, и от этого взгляда у нее защекотало спину. Положив стрелу на тетиву, она ждала, сама не зная, чего. Агрессивно рявкнула у ног хаггедки гончая. Итка решилась, выстрелила и ощутила вкус крови во рту. Воительница упала навзничь. Собака прижала острые уши. Забилось быстрее сердце. Потерявший в бою свою шапку «синяк» успел издать возглас удивления – и был безжалостно убит гончей. Вдруг как-то глухо охнул Куница: у него в плече выросла стрела. Итка даже не поняла, когда последняя иш’тарза успела выстрелить, но сделать это еще раз ей не удалось – Танаис оказалась ловчее. Остался один «синяк», чью смерть Итка уже не увидела: позабыв о собаке, которую тоже зарезали, она осматривала рану Куницы. Рванулась было дернуть стрелу за древко, но убрала руки, услышав над ухом рев Саттара:

– Не тронь, дура!

Он грубо отпихнул ее в сторону, и Итка отвлеклась, заметив, как от Бруно пятится перепуганная, заплаканная Зофка. В руке у нее что-то блестело, и прежде чем Итка успела вскрикнуть, отчаявшаяся служанка ударила себя кинжалом в живот. Упав в грязь, она из последних сил продолжала ползти прочь, пока Бруно все не прекратил. Второй раз Итка видела кровь на его мече, второй раз ощущала ее на своих руках. «Это кровь Куницы», – вспомнила она и снова посмотрела на юношу как раз в тот момент, когда Саттар,

одним движением протолкнув стрелу насквозь, обломал концы и вытащил остаток древка. Куница, издав какой-то грудной звук, провалился в забытье от боли. Саттар свистом подозвал коня и с помощью Танаис уселся в седло вместе с юношей. Гашек стоял на коленях над мертвой Красавицей. Итка перестала что-либо чувствовать.

– Они шли за тобой, – услышала она голос Бруно, глухой, как будто из бочки. – Но ты опередила их совершенно поразительным образом. Будь готова, госпожа Тильбе: свадьба, на которой ты не присутствовала, взбесит очень важных людей, когда они об этом услышат. А до тех пор тебе лучше держаться поближе – ханза тебя защитит.

Итка безо всякого выражения на лице глядела на бледное тело Зофки. Потом посмотрела на Гашека, который забрался верхом на буланого коня, поправив на плечах неудобную кольчугу. «Кто защитит меня от ханзы?» – холодно подумала Итка. Давным-давно потеряв все самое дорогое, она только теперь ощутила себя одинокой.

Глава 12. Девятка мечей

Жара, жара! Здесь и сейчас – все батрацкие дочери, самые видные на деревне. Строятся колечком вокруг костра, зажженного солнцем, в ночь, проглотившую лучший день лета. Последний лучик упал сюда, к ним, на землю, и загорелись сухие ветки, раздулось пламя, поднялся дым. «Сегодня я стану любимицей Матушки», – думает каждая из собравшихся девиц. Она тоже надеется. В волосах одуванчики, юбка длинного сарафана бьет по босым ногам. Их тут человек двадцать, все незамужние, юные и прекрасные. Зевак пруд пруди! Каждый хочет увидеть, кого выберет этой ночью земля. «У меня очень сильные ноги, – думает она, оглядывая подруг-соперниц, – сегодня останусь я».

У местного рыбака в руках бубен, кожа на деревянном ободе; пасечник разминается с глиняной дудочкой. Одна из девушек громко чихает: бывает, от сока рвань-травы ужасно чешется нос, но без него в эту ночь нельзя – все рисуют на лицах дивные узоры, разминая пушистые листья в пальцах. Она отбрасывает рыжую косу за спину. Девицы берутся за руки, замыкая кольцо вокруг пляшущего огня. «Бум! Бум!» – ударяет бубен. Рыбак заводит обрядовый напев, а они – лихой хоровод. «Бум!» – быстрее! «Бум-бум!» – еще! Бегут, путаясь в юбках ногами. Дудочка – разжимают руки, поднимают вверх, кружатся на месте, как дубовые листья. Этой ночью осень вступает в права, начиная отсчет холодов. Танец призван напомнить, что жизнь продолжается – и пляшут, пляшут, пляшут они, одаренные силой родить, как земля. Умолкает дудка – пускаются в бег, и кое-кто, запинаясь, падает. С каждым кругом их меньше и меньше, дудочка поет трижды, и она останавливается, глубоко вздыхая. Кажется, она могла бы прыгнуть в костер и выйти невредимой – Матушка сегодня на ее стороне.

Еще немного, еще, еще! Нельзя закрывать глаза, не то перекружишься и упадешь. Кое-кто подпевает голосу рыбака: гремит и крепчает обрядовая песнь. Мелькают, несутся лица и звуки, пляшет заодно с ними дикий огонь. Она создана была для этой ночи: тело не знает усталости, с каждым движением хочет большего. Соперницы выбывают из круга, падают на руки счастливых зевак. Взмах рукой – как крылом, сердце рвется вон из груди. Пять, четыре, три и – две! Ну-ка, кто из них будет посильней? Она путает местами небо и землю, и вот, наконец, звучит протяжный стон дудочки. Все встает на свои места. Она – любимица, она осталась последней. «Скоро выйдешь замуж», – поздравляют ее. В ответ она улыбается и просит еще имбирной браги. Никто еще не знает, как удивительно скоро случится ее замужество – и как попытается ее погубить. Венчают голову пестрой короной, на плечи бросают красивый плащ. Пару капель браги – в костер, и раскинуть руки пошире в стороны. Теперь каждая девица даст ей своей крови – каждая по чуть-чуть, но вместе они сделают ее подобной Первенцам. Вытирая о белую ткань сарафана порезанные ладони, они глядят ей в глаза без злобы и зависти. В этих взглядах восторг и немного страха, ведь до рассвета она не совсем человек.