Первая

Ковалевская Алиса

Только я, в отличие от неё, была жива.

А потом меня буквально вышвырнули. Крышка открылась, я увидела клочок небо, лицо охранника и оказалась в снегу на обочине. Всё, что я услышала перед тем, как машина уехала: «Жди здесь. Может, дождёшься».

— Мне надо подумать, что делать дальше, — вывел меня из воспоминаний Яр. — Ками…

Он дотронулся до моего бедра, и я накрыла его руку своей.

Погладила крепкие пальцы, а сердце сжалось, превратилось в мотылька.

— Я очень люблю тебя,

Яр.

Он посмотрел на меня и поймал мою ладонь. Между деревьев показался дом, и на глаза опять набежали слёзы.

— Я так по девочкам соскучилась, — призналась я. — Как будто не видела их…

Слёзы не дали говорить. Я проглотила ком, представляя, как прижму к себе Летти, как возьму на руки Еву.

— Посиди, а я принесу что-нибудь тёплое, — сказал Яр, остановившись у входа в дом. — Не выходи пока.

— Да здесь идти-то…

— Я сказал, посиди. Потом надо будет тебе чая с коньяком и в ванную. И ещё что-нибудь.

— Потом ты меня сам погреешь.

Я хотела, чтобы это прозвучало весело, а получилось снова с дрожью и слезами. Яр прикоснулся к моей коленке и открыл машину. Пошёл к дому. Слушать я его не стала — не хотелось оставаться одной даже на секунду. Открыла машину.

— Яр, подожди! — крикнула и поспешила к нему.

Ярослав.

— Яр, подожди!

Я повернулся. Да что же ей не сидится?!

— Я же сказал тебе, чтобы…

По ушам бабахнуло, меня обдало горячей волной.

— Камила!!! — заорал я и бросился к неподвижно лежащей на снегу Ками.

Огненный факел поднимался в небо.

Чёртов псих!!! Я должен был предвидеть…

— Ками, — перевернул её лицом вверх. — Девочка…

Глава 21

Ярослав

Писк аппарата гемодинамики давил на нервы и одновременно успокаивал. Проскользнувшая в палату полоска света коснулась моего ботинка и исчезла.

— По законам жанра я должен был принести тебе кофе, — отнюдь не жизнерадостно сказал Глеб.

Я шутку не оценил. Брат прилетел около часа назад — уже поздней ночью. Вероятно, делать ему это было ни к чему. О дальнейших планах Серафима можно было лишь догадываться.

— Он псих, — сказал Глеб, посмотрев на постель.

Я медленно качнул головой.

— Нет, Глеб, не псих. Он — расчётливый убийца. Что самое главное, для него нет рамок. Слышал про тест Наполеона? Серафим из тех, кто поставил бы точку с обратной стороны листа.

— За ним уже сейчас стоят большие люди. Дальше он станет ещё опаснее.

— Я это знаю. Но сейчас остановить мы его не можем. — Я тоже посмотрел на лежащую на постели палаты интенсивной терапии Камилу. — Надо было сразу понять,

что его перемирие — повод. В своём роде он гениален. Чтобы заминировать мою машину, этот сукин сын устроил целое представление. Только где-то вышел просчёт. Не думаю, что он хотел меня просто припугнуть. Что мы не взлетели на воздух — чистая случайность.

— Тебе нужно на какое-то время исчезнуть.

— Я качнул головой.

— Не будь дураком.

— Я подумаю, как всё провернуть. Ты прав, но я не могу бросить пансионат и девочек.

Глеб был недоволен, но ничего не сказал. Я не сводил глаз с Камилы. Свет в палате горел совсем тускло, но ссадины на её лице видны были хорошо. Может быть, я просто запомнил каждую из них. На мониторе вырисовывалась кривая пульса, показатели цифрами отражали жизнь. Глеб подошёл ближе к постели и некоторое время простоял рядом с ней, потом взглядом показал мне на дверь, и мы молча вышли.

Брат внимательно посмотрел на меня.

— Я бы всё-таки принёс тебе кофе.

— Принеси.

На какое-то время я остался один. Прислонился спиной к стене и потёр переносицу. Голова гудела. Должно быть, два взрыва за день не прошли для меня бесследно. Но по сравнению с остальным — это ерунда.

Вернулся Глеб с двумя картонными стаканчиками и десятком пакетиков с сахаром в кулаке. Я взял только кофе.

— Скажи мне, в чём слабость Серафима? — спросил он, открывая свой.

Я задумался, хоть знал ответ. Кофе был чёрный и крепкий — самое то. Я сделал пару глотков. Брат тоже.

— Так в чём?

— У него нет слабостей. Только прихоти.

— Именно. Какими бы безумными они ни были — это прихоти. А она, — взглядом показал на дверь палаты, затем внимательно и мрачно посмотрел на меня, — твоя слабость. Слишком большая слабость, Борис. Это проблема.

— Я сжал зубы. Только что брат поставил точку на всех колебаниях.

— Проблемы нет. Со своей слабостью я разберусь.

— Ты не можешь позволить себе слабость. Я тоже не могу. Не в этой жизни.

— Не в этой, — со свинцовым сердцем согласился я и глотнул горячий, чёрный, горький кофе.

Вместе с братом мы вышли на улицу. Шёл дождь. Первый в этом году, холодный и злой. Несмотря на горящие фонари, ночь казалась непроглядной. Мокрый асфальт бликовал, и блики напоминали раздавленных светлячков.

— Мне нужно вернуться, — сказал Глеб, встав ко мне лицом. — Самолёт через три часа.

— Что-то конкретное?

— Есть кое-какие дела. Не критично, но отменять их не стоит.

Я кивнул.

— Будь осторожнее, Глеб. Я не знаю, что конкретно выяснил о тебе Серафим. Но если он что-то узнал, остальное узнать будет не проблема.