Первая жена
Шрифт:
– Нормально. Устал немного.
– А грустный почему? Случилось что?
– Нет. Все нормально. Только вопрос твой мне все покоя не дает.
– Какой вопрос? – не поняла она.
– Ну помнишь, ты у меня как-то спросила: что бы я предпочел – сохранять верность партнеру, мечтая о другом человеке, или быть честным перед собой и делать искренне то, что хочет душа и тело, но обманывая при этом своего близкого человека?
– Ну ты вспомнил! Это когда я такое спрашивала? Чуть ли не полгода назад.
– Да, наверное…
– И к чему ты сейчас опять к этому возвращаешься?
– Даже не знаю. Мучает меня эта проблема. Проблема внутренней честности и выбора.
– Ты мучаешься теоретически, или тебе надо решить этот вопрос на практике?
– В том-то и дело, что мне интересна практическая реализация.
– То есть ты хочешь сказать…
– Я хочу сказать следующее: ты – моя законная супруга, мы живем с тобой вот уже почти девятнадцать лет и не имеем друг к другу претензий. Так?
– Ну… да… Так, – ошеломленно подтвердила Надя.
– По крайней мере я к тебе не имею ни претензий, ни обид, ни особых замечаний. Да, наверное, у тебя есть какие-то недостатки, да, бывает кое-какое недовольство, непонимание, но по большому счету все нормально.
Она удивленно кивнула.
– Мне уже много лет. Увы, шестой десяток – это немало! И я на самом деле хотел бы быть честным – и перед самим собой, и перед тобой. Продолжать?
– Ой, лучше не надо! – Надя испуганно прижала руки к лицу, так, что остались видны только ее глаза. Ошеломленные, абсолютно не готовые к откровениям подобного рода.
– Почему? Ты же хотела услышать мое мнение. Я готов ответить.
– Не надо! Мне почему-то кажется, что ты сейчас скажешь что-то ужасное, – предположила она.
– Да ничего ужасного я не скажу. Вопрос-то подразумевает всего два ответа. А впрочем, не хочешь, как хочешь. В таком случае я снимаю с себя моральные обязательства.
– Что ты имеешь в виду? Какие обязательства? – в замешательстве переспросила она.
– Хотел начистоту, чтобы не было недомолвок, недопонимания. Всю жизнь сомневался, можно ли жену считать другом, а сейчас убеждаюсь – нельзя!
– Ну почему? – Надя чуть не плакала. – Ну почему ты так говоришь?
– Да потому что так оно и есть! – горько констатировал Глеб. – С тобой супруг хочет поделиться сокровенным, а ты в ужасе говоришь «нет»! А что, только радостью можно с тобой делиться? Только деньгами? Только успехами? Только твои проблемы можно решать? Выслушивать твои внутренние переживания? А я? А мои сомнения? Мои вопросы? К кому я с ними пойду? Не задумывалась? Конечно, ты не задумывалась. Такие мысли вообще не приходили тебе в голову.
– Ой, Глеб! Что с тобой? Что ты такое говоришь? Мы столько лет душа в душу!
– Нет, Надя! Не надо самообмана. Это только твой душевный комфорт всегда ценился. Это только твое эмоциональное состояние бралось в расчет. Это
– Как же так? – Надежда обескураженно обвела кухню взором, мол, все здесь сделано моими руками… – Я и готовлю, и дом содержу, и о вас беспокоюсь. Как же «только о себе самой»?
– Это, Наденька, внешне. Почему я и говорю, что претензий к тебе вроде бы и нет: ты и хозяйка хорошая, и мать неплохая. Только это не есть «душа в душу». Вот и сейчас посмотри: я просто хотел поделиться наболевшим. Ты же сама спросила, почему я грустный. Правильно?
– Да.
– Вопрос задать задала, а ответ? А ответ тебе неинтересен.
– Почему же? Интересен. Только ты какой-то неожиданный тон взял в разговоре…
– Ладно, не оправдывайся. Мне все ясно. Только по поводу дружбы не строй больше иллюзий. Мы не друзья. И это очевидно! Супруги – да! Родители Ани – да! Но не друзья! К сожалению…
– Глеб, ну Глебушка… – Надя заплакала и протянула к мужу руки через стол, желая дотронуться до его головы или погладить плечо.
Но он не принял ни ее жеста, ни ее слез. Резко отодвинулся от стола и отошел к окну, повернувшись к жене боком.
– Все, Надь! Давай закончим разговор!
– Глеб… Может, как-то по-другому его закончим? По-доброму? А то как-то тяжело на сердце.
– Вот опять! Ты только свое сердце хочешь облегчить! Тебе плевать, что у меня там. – Он ладонью ударил себя в грудь. – Было бы не плевать, ты бы выслушала меня, дала бы возможность мне выговориться. А ты лишила меня элементарной возможности – сказать! Мы не так часто говорим с тобой по душам, а уж о сокровенном – и вовсе… почти никогда… – он досадливо махнул рукой и резко замолчал.
В полном бессилии Надя сидела за столом перед чашкой остывшего чая, к которому так и не притронулась. Боже, о чем с ней сейчас говорил муж? Она никак не могла взять в толк, в чем он ее обвиняет. Или не обвиняет? Тогда почему обижается? Ну не хочет она слышать ничего плохого, не хочет допускать негатива в свою жизнь. Это же нормально. Почему она должна говорить о неприятном? О тяжелом? Она все свои домашние дела делает хорошо, все функции супруги выполняет безупречно. Чего же еще от нее хотят? Ах, этого мало? Надо еще и другом быть? А ей и так казалось, что лучшего друга, чем Глеб, у нее нет.
Изумление Нади было настолько глубоким и искренним, что слезы душили ее, по-настоящему перехватывая горло. Она вышла в ванную, долго умывалась там холодной водой, пока не замерзли руки.
Когда она вышла, Глеба в кухне не было. Он закрылся в кабинете и включил компьютер. Ей пришлось в одиночестве убирать со стола и мыть посуду. И даже телевизор, который всегда работал в кухне, на этот раз был забыт.
Поздним вечером, когда уже ложились спать, Глеб спокойным голосом, будто бы подводя итог сказанному, добавил: