Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
С пластырем на щеке, но исполненный решимости, Чухонцев вошел в знакомую комнату, где бритый чиновник в одиночестве сидел над шахматной доской; молча выдвинул на середину комнаты стул, сел, перекинул ногу на ногу — и, глядя на чиновника в упор, произнес медленно и четко:
— Потрудитесь тотчас представить мне заявки, к ознакомлению с которыми вы за известную мне плату допустили Шольца.
Чиновник ошарашенно замигал.
— Но… позвольте! Во-первых, в этом нет преступного деяния…
— Во-первых, всякое разглашение
Чиновник дико поглядел на Чухонцева и задумался.
— Ну что ж… — промолвил он наконец. — Пусть расплачивается за жадность, — и решительно поволок к стеллажам стремянку.
Пораженный результатом беседы более, чем его собеседник, Чухонцев поднялся со стула.
— Платил он, между нами говоря, сущие гроши, — говорил чиновник, карабкаясь вверх. — Вот бросовые патенты в частных бюро — у Фосса, Левенштейна… да и у самих изобретателей — ему обходились подороже… Заметьте, — обернулся чиновник со стремянки, — информирую чистосердечно и добровольно!
Кипа бумаг лежала на столе: описания, формулы, рисунки, фотографии, чертежи. Но главенствовал здесь чертеж, который вычерчивала рука Чухонцева.
Кружки, крестики, стрелки разноцветными карандашами, вопросительные и восклицательные знаки… Чухонцев с увлечением трудился над чертежом, когда у двери раздался звонок.
— Открыто! — крикнул он по привычке. Но звонок повторился, и Чухонцев, вспомнив, что с некоторых пор изменил обычаю держать дверь открытой, — поднялся, сдвинул и прикрыл бумаги.
— Минуту!
Он вышел в прихожую и щелкнул замком. На пороге — ослепительная, в безукоризненном строгом пальто и шляпке, с длинным зонтом в руке — стояла Лавинская.
— Не ожидали? — улыбаясь, Лавинская глядела на Чухонцева, помогающего ей снять ее пальто, растерянно мечущегося по прихожей, роняющего зонтик. — Ну-с, показывайте вашу контору!
Лавинская прошла в комнату, оглядела ее с любопытством, задержала взгляд на своих фотографиях:
— Когда же это вы все успели, Петрик? Я вам не позировала!
Чухонцев радостно и неприкаянно топтался посреди комнаты.
— Понимаете, Ванда… современная аппаратура и фотопластинки — позволяют…
— Но я — не позволяла!.. Да у вас целая лаборатория! — воскликнула Лавинская, продолжая обход и заглядывая в ванную, где стоял увеличитель, кюветы с раствором и лежали на столике кипы снимков. — А вы и моих поклонников, оказывается, тоже снимаете? — обернулась Ванда, переворошив фотографии. — Ну хорошо, хорошо, — сменила она гнев на милость, увидев потерянное лицо Чухонцева, и вернулась в комнату. — Только уберите это… — она ткнула зонтиком в один из снимков на стене. — Это ужасно и вовсе не похоже… А я к вам по делу! Хочу поручить вам расследовать загадочную историю: почему Петрик Чухонцев совсем забыл свою спасительницу?
— Да, конечно, Ванда… — Чухонцев виновато кивнул. — Это крайне невежливо, но…
— Но
— Как вам сказать…
— Как верному и доброжелательному другу, — безапелляционно отвечала Лавинская, проходя к креслу и удобно устраиваясь в нем. — И может быть, вам удастся наконец убедить меня, что я была к вам неправа?..
Человек с седой эспаньолкой поднялся по лестнице к двери, надпись на которой подтверждала, что именно здесь располагается «Агентство Чухонцева П.Г.», поднял руку, чтобы позвонить, но не позвонил, прислушавшись. Из-за двери донесся женский смех, потом — неясные голоса. Рука человека опустилась.
Он постоял еще минуту, раздумывая; потом достал и опустил в почтовый ящик конверт, повернулся — и, неслышно ступая, быстро зашагал вниз.
— Теперь представьте, — говорил Чухонцев, расхаживая по комнате, — что в поисках своих «курьезов» Шольц случайно набредает на Куклина. Куклин, движимый роковым тщеславием, показывает ему что-то из своей тетради. И тогда он, человек, несомненно сведущий в технике, убеждается, что перед ним — не курьез, не просто открытие, но открытие гениальное! Куклин, будучи патриотом, его не продает. Тогда он…
— Пробирается по карнизу…
— Не думаю, скорее это делает наемный убийца… профессионально имитирует самоубийство, заурядное среди неудачников, — и завладевает тетрадью…
— Чтобы выставить ее в своей кунсткамере? — Лавинская улыбнулась, пожав плечами. — Нелогично, если это не курьез.
— Именно! — с жаром подхватил Чухонцев. — И поэтому он не выставляет тетрадь, как не выставляет десятки других скупленных им безумных идей и патентов!
— И наслаждается ими в одиночестве?
— Нет! Они поступают в руки тех, кто стоит за его спиной!
— Не понимаю, — сказала Лавинская.
— Смотрите. — Чухонцев подбежал к столу и схватил кипу лежащих на нем бумаг. — Вот эти проекты… Сфероплан, субмарина с переменным объемом, бронескоп… бумаги одна за другой переходили в руки Лавинской. — Паровая пушка… вакуумный дирижабль… устройство для улавливания отраженных электрических волн… аэроплан, невидимый с земли, благодаря особой преломляющей поверхности… Вы догадываетесь, какой общий признак объединяет эти изобретения?.. Все они могут быть использованы в военных целях!
— Но они безумны и неосуществимы!
— Да, но если хотя бы в сотой доле скупленного за бесценок есть рациональное зерно — это, понимаете, Ванда, это уже — военный шпионаж!
— Я умоляю вас, Петрик, не надо! — воскликнула, порывисто поднявшись, Лавинская, и листки с ее колен посыпались на пол.
Удивленное лицо Чухонцева глянуло на нее. Помолчав, Лавинская прошлась по комнате и вновь заговорила с видимым спокойствием:
— Если даже так, Петрик, — это забота военных, полиции… я плохо в этом разбираюсь… вам что за дело? Вы сами говорили, что защищаете человека…