Первая встреча, последняя встреча...

Валуцкий Владимир Иванович

— Свой, Федя, свой, — успокоил его Занзевеев.

Осклизлая лестница в несколько ступеней вела куда-то вниз, в очередной сумрак.

— Вот здесь, — сказал Занзевеев, чиркнув спичкой, — творит российский гений. Нет пророка в своем отечестве!

Огонек спички проплыл в сумраке — и вдруг стало много светлее. Лампа-молния жестко высветила сводчатые стены подвала, до верха скрытые грудами железа и дерева. Посередине, на небольшом свободном пространстве, стоял верстак, на котором громоздилось сигарообразное сооружение. Небритый маленький человечек в пенсне, неожиданном для такого рода занятий, постукивал

по металлическому корпусу молотком, вбивая заклепки. Он поглядел на Чухонцева и перевел на Занзевеева вопросительный взгляд.

— Помощник, — представил его Занзевеев. — Золотые руки! Сейчас, правда, не при деле — а понадобится тебе, скажем, монета, византийская или римская…

— Вы уж скажете, Егор Дмитриевич, — пробормотал человечек в пенсне с недовольным видом.

— Да не бойся, свой… — Занзевеев любовно провел ладонью по металлу. — Вот оно, чудо двадцатого века!

— Субмарина? — догадался Чухонцев.

— С переменным объемом, — уточнил Занзевеев. — Элементарное приложение закона Архимеда! Гляди, — он покрутил какую-то ручку. — Выдвигаем полый цилиндр, объем лодки увеличивается — она всплывает. Задвигаем, — цилиндр со скрежетом ушел обратно в корпус, — погружаемся! И никакого тебе балласта, сжатого воздуха. Просто и гениально!.. Эх, не наши бы вояки туполобые, — заключил Занзевеев с сожалением, — ни за что бы не продался Шольцу…

Чухонцев, обходя верстак кругом, задумчиво рассматривал макет.

— Как же он вас нашел, Шольц?

— Нашего брата найти не трудно: во всех патентных бюро знают и гонят. Я за патентами уже и не охочусь, — говорил Занзевеев, расчищая место на столе, заваленном инструментами, болтами, обрезками резины и жести. — Идеи, брат Петр, достояние человечества — плати и владей. Но уж коли купил — ты их от человечества не прячь, сукин сын! — яростно погрозил он кулаком воображаемому Шольцу.

Занзевеев достал из кармана бутылку водки, из другого — колбасу в газете, а из шкафчика на стене — три стопки; выбив пробку, ловко их наполнил.

— Шабаш, Семеныч, Петр угощает. Помянем, братцы, российских изобретателей, забытых историей!

— Один такой — повесился недавно, — сказал Чухонцев. — Вы Куклина знали?

Опрокинув в рот рюмку, Занзевеев кивнул:

— Гордый был человек, честолюбивый. Однако к Занзевееву приходил за советом, по части свойств взрывчатых веществ… Я ведь, Петруша, скажу тебе откровенно, свой путь в изобретательстве с адских машинок начинал. Как бывший минер. Ко мне многие ходили… самые секретные. Тому сделай, тому… а потом в газетах только и читаешь: там губернатор, тут — министр… Нет, брат, это не по мне, я — вольная птица, я мыслитель, а не душегуб. Давай, Петруша, покажи нам, — Занзевеев чокнулся с невыпитой рюмкой Чухонцева, — чего сотворил и чего сволочь Шольц у тебя не купил.

— Теперь уж, наверное, нет смысла играть в прятки, — сказал Чухонцев, поочередно, с виноватой улыбкой поглядев на Занзевеева и человека в пенсне. — Видите ли, я не изобретатель…

— Так и знал, — быстро проговорил человек в пенсне, вскочил и забегал по подвалу, а Занзевеев, опустив стопку, глядел на Чухонцева озадаченно.

— Дело в том, что Куклин не повесился, а убит, я расследую это убийство, и мне необходимо…

— Так ты — сыщик?..

— Не из полиции, я веду частное расследование, — начал

Чухонцев, но, подбежав к выходу, человек в пенсне вдруг сердито и звонко выкрикнул в темноту:

— Федя! Федор Кузьмич!

— Вы совершенно напрасно тревожитесь, господа… друзья, — напряженно косясь на выход, Чухонцев в то же время старался говорить как можно спокойней и дружелюбнее. — Я сознательно избрал свою профессию, чтобы не быть зависимым от властей…

— Сознательный сыщик! — нервно рассмеялся человек в пенсне. — Это что-то новенькое!

— Да, потому что в мире столько одиноких, забытых Богом и законом людей, которым всякую минуту нужны совет и защита! — и Чухонцев обернулся к Занзевееву в надежде на его поддержку.

Но Занзевеев смотрел на него тяжело, и промолвил только:

— Огорчил ты меня, Петр… Огорчил.

Тени замаячили у входа, из тьмы появился татуированный бородач, за ним осветились еще чьи-то смутные лица.

— Почто шумим? — спросил бородач неторопливо.

— Воротник! — указал на Чухонцева человек в пенсне.

Бородач отодвинул его с дороги, подошел поближе к Чухонцеву, некоторое время его рассматривал — и потом сказал тихо, почти дружелюбно:

— Застегнем.

В ту же секунду получил никак не ожидаемый, но по всем правилам французского бокса исполненный удар — ногою в подбородок.

Пошатнувшись, бородач изумленно поглядел на место, где только что стоял Чухонцев, но того на месте уже не было. Схватив со стола бутылку, Чухонцев запустил ею в лампу. Ухнул, взорвавшись, керосин, и после ослепительной синей вспышки наступила непроглядная, полная звона железа, пыхтения, деревянного грохота и хряста кулаков по лицам темнота…

В разорванном по шву пальто, с кровавым синяком и ссадиной под глазом, Чухонцев шел по вечерней улице.

Улица катилась ему навстречу, грохоча колесами трамваев и экипажей, шелестя шинами авто, шаркая шагами прохожих, безразлично огибая человека в разорванной одежде и с разбитым лицом — не такое уж, вероятно, редкое это было зрелище, — разве что дамы сторонились, и опытные извозчики не замечали поднятой его руки… Чухонцев устало прислонился к столбу и прикрыл глаза.

И все по-прежнему неслось мимо, только теперь в звуках — трамваи, извозчики, шаги, голоса…

— Петрик! Это вы? Боже!..

Коляска стояла у тротуара, и в ней была Лавинская, испуганно на него глядевшая. И было это так несбыточно и неожиданно, что Чухонцев снова опустил веки.

— Петрик! Вы слышите?.. — Лавинская, в песцовой шубке, уже была рядом и тормошила его. — Кто вас так?.. Петрик?.. Садитесь, садитесь же скорее… Что с вами?..

Чухонцев покорно взобрался в коляску.

— Пустяки… немного голова кружится…

— Как я была права! — Ванда платком осторожно коснулась ссадины. — Это все ваши игры, ваше глупое агентство! Зачем?.. Вы юрист, можете стать успевающим адвокатом, над вами перестанут смеяться… Что за романтическая блажь? Подумайте о ваших родителях, они не для того послали вас учиться в Петербург! Послушайтесь меня и немедленно расскажите, что, в конце концов, случилось! Почему молчите?.. вам плохо?.. Ах… Извозчик! В больницу!..

— Не надо, — мотнул головой Чухонцев и слабо улыбнулся. — Мне уже хорошо… с вами… Если можно — на Гороховую, домой…