Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
— А вот и наш Пинкертон! — к Чухонцеву направился крепкий седоусый пристав в распахнутой шинели и приветливо пожал ему руку. — Ничего интересного, Петруша. Нормальное самоубийство ненормального.
Чухонцев невольно вскинул взгляд на балку с крюком.
— Она самая, — поймав его взгляд, подтвердил пристав и вздохнул. — Будто специально была приспособлена. Непризнанный гений, изобретатель перпетуум-мобиле… Было. И не раз — даже скучно.
— Эксперты подтвердили самоубийство?
— Классическое.
— И… ничего не похищено?
— Разве тут поймешь… описывать да описывать: вон сколько наизобретал, бедняга. Здоровый человек — и тот сдвинется. Ну что, господа, закругляемся? — спросил пристав.
— Минуточку, — фотограф нырнул под черное сукно.
Агент в штатском скинул с трупа простыню, вспыхнул магний. К носилкам подошли полицейские.
Наклонившись, Чухонцев вглядывался в лицо Куклина. Оно выглядело спокойным, не было на нем следов физического страдания. Но необъяснимая, невыносимая душевная боль исходила от этого выражения покоя, за которым читался укор.
Полицейские накрыли труп простыней, подняли носилки и понесли к выходу. За ними, толпясь, двинулись остальные, комната пустела.
Чухонцев выпрямился. И вдруг воспоминание осенило его. Он подошел к окну, достал из кармана лупу и, медленно проведя ею вдоль рамы, обнаружил едва заметную нитку. Один конец ее был по-прежнему закреплен, но другой — свисал свободно. Чухонцев скинул щеколду, распахнул окно.
Следы тянулись вдоль карниза, почти уже неразличимые под хлопьями густо падающего снега…
Опустевший оконный проем качнулся в нерезком окуляре, который, видимо, держала где-то чья-то рука, — а Чухонцев тем временем бежал следом за приставом и догнал его на лестничной площадке.
— Петр Лаврентьевич, умоляю вас!.. на минутку…
Пристав последовал за ним с видимой неохотою.
— Понимаете, — взволнованно говорил Чухонцев на ходу, — я немного знал этого Куклина… он, безусловно, человек странный — но он удивительно точно предсказал способ своей смерти… — они вернулись в комнату.
— Да что же тут удивительного, — пристав поглядел на балку. — Он его просто знал. Самоубийцы задолго готовятся, обставляют…
— Да, да, но он говорил об убийстве… и убийца, — Чухонцев нетерпеливо подвел пристава к окну, — проник сюда по карнизу…
— Так… — непонимающе молвил пристав.
— Глядите!
Пристав выглянул в окно, и ничего не отразилось на его лице. Он вопросительно поглядел на Чухонцева. Тот выглянул тоже.
Ровный, нетронутый снег застилал плоскость карниза.
— Померещилось вам, голубчик, — сказал пристав и ободряюще похлопал Чухонцева по плечу: — Ничего… мне тоже мерещилось в ваши годы. Ерунда, Петруша, поверьте, чистая ерунда! — он двинулся к выходу. — Идемте, там квартиру ждут опечатывать.
И они вышли.
И некто, смутно различимый в окне дома напротив, отнял от глаза подзорную трубу и тоже удалился в темную глубину комнаты…
…Инютин, Коздалевский… —
Чиновник достал карточку из длинного ящика. Все стены архива Патентного бюро состояли из подобных ящиков с нанесенными на них буквами и цифрами. Разнообразие составлял голый стол, у которого над шахматной доской сидел второй сотрудник, нетерпеливо поглядывая на коллегу.
— Куклин, — повторил бритый, подбежал к доске, передвинул фигуру и вернулся к Чухонцеву. — «Регистрационный номер 136988. Способ выделения энергии путем механической пертурбации молекул химических элементов. Отказать ввиду теоретической и практической неосуществимости. 17.V.1912».
— Вы позволите? — кивнул на карточку Чухонцев.
— Пожалуйста, пожалуйста!
На листке, подшитом к карточке, Чухонцев, с трудом разбирая кудреватый почерк, прочел знакомые слова: «эксперимент… критическая масса… слава и мощь России…»
— А что, смею спросить, — услышал он голос бритого, — не иначе, как этот Куклин застрелился?., или в окно бросился?
Чухонцев удивленно поднял глаза.
— Опыт двадцати лет работы, — чиновник вложил карточку обратно в ящик. — Обычно наших клиентов вспоминают лишь по сему печальному поводу.
— Значит, никто не мог заинтересоваться заявкой?
— Да кому же это нужно? — искренне удивился чиновник, задвигая ящик в гнездо и возвращаясь к шахматной доске. — Здесь — архив, место, так сказать, вечного успокоения беспокойных идей.
— Патентный шлак, — прибавил его молчаливый партнер. — Годный разве что для кунсткамеры Шольца.
Чухонцев, уже направлявшийся к двери, обернулся.
— Простите, как вы сказали?..
— Шольц! Мировой успех, курьезные изобретения со всего света, выставлялся в Вене, Париже… Великий князь Николай Николаевич были вчера и изволили премного смеяться… Неужто не посещали? — воскликнул партнер чиновника, сделав, по-видимому, удачный ход и потирая руки. — Огромное упущение!
Чухонцев миновал последние ступеньки пожарной лестницы, подтянулся и перескочил на крышу.
С высоты шестого этажа открывались Лиговка, освещенная панорама Николаевского вокзала с уходящими в ночную туманность подъездными путями и дымящимся паровозом на них.
Скользя по наледи, Чухонцев пересек крышу, спрыгнул на уступ эркера — и возник в наблюдающем окуляре.
Вправо от эркера, вдоль мансардных окон, тянулся широкий карниз, по которому Чухонцев и двинулся, неотступно провожаемый окуляром, — и через несколько осторожных шагов оказался возле нужного окна. Поддел карманным ножом форточку; просунув в нее руку, толкнул раму. Перебрался на подоконник, спрыгнул на пол и исчез в жилище Куклина.