Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
За воинством катилась устланная сеном и мехами повозка, и в ней с шапкой черешни сидела улыбающаяся Янка. Норовя ухватить выбившийся клок сена, за повозкой шел могучий конь, и на коне высился не менее могучий седок без шапки. По тому, как преданно глядел отрок на Янку, в нем можно было признать Злата, да так оно и было.
Проедет и эта повозка, поклубится и уляжется за нею пыль, и некоторое время дорога будет пуста — но потом лягут на нее еще две тени, и прежде чем появятся последние, отставшие путники,
— Бонжур — так здороваются франки днем, — говорил Даниил. — Бонсуар же говорят вечером. Повтори.
Анна сидела боком на белой кобылке, а Даниил шел рядом, придерживая лошадь под уздцы. Он загорел в дороге, и походка его была легкой.
— Бонжур… бонсуар, — сосредоточенно повторила Анна, хмуря те места, где у всех, кроме рыжих, находятся брови.
— Письменно к королю обращаются: сир…
— Сир, — повторила Анна.
— Но устно лиц королевского звания надлежит именовать вотр мажесте — ваше величество. Священников франки называют ваша святость, рыцарей — ваша честь. Герцоги и графы именуются светлостью, вассалы же зовут их — мой сюзерен.
— Зачем столько названий? Не проще ли называть всех — господин?
— Дело не в словах, Анна, — терпеливо объяснил Даниил, — а в сути вещей. Титул напоминает каждому о его назначении: рыцарь сражается за короля, священник молится зa него перед Всевышним, крестьянин трудится на ниве, чтобы пропитать их.
— А король?
— Король отвечает перед Богом за всех.
— А королева?
— Она украшает его престол, — ответил Даниил, но Анна осталась неудовлетворенной ответом.
Немного поразмыслив, она покачала головой:
— Но королеве тоже могут прийти государственные мысли! Ну, например, я скажу: вотр мажесте, у франков хорошие мечи, ценятся дороже арабских, мне Шалиньяк сказывал. Почему бы не послать торговых людей на Русь? А с Руси они привезут меда, мехов… яблок и орехов из нашего сада в Берестове…
Даниил, сдержав улыбку, стал подбирать поводья, но Анна смотрела на него требовательно, ожидая ответа.
— Боюсь, король ответит, что это не твое дело, Анна, — отозвался Даниил. — Государственные дела решают мужчины.
Анна дернула плечом и хмыкнула несогласно.
— Если король так ответит — он глуп, — заявила она. — Разве отец не советовался с матерью, когда Эймунд хотел увести варягов из Новгорода?.. Нет, — убежденно сказала Анна, — король ответит: ты молодец, Анна, и я обязательно сделаю, как придумала моя… как он обратится к королеве?
— Он скажет: ма шер, мой друг.
— Ма шер, — повторила Анна. — Мон шер — я скажу королю… А как я обращусь к наследнику?
Ответа не было, и Анна поворотила лицо к монаху:
— Даниил! Как называют наследника престола? — Даниил продолжал молчать, медля с ответом. — Ага, умный Даниил! Вот наконец
Печальная улыбка тронула губы Даниила.
— Наследника ты назовешь просто — мон фис. Мой сын…
— Сын, — повторила Анна, удивленно вслушиваясь в это знакомое, но внезапно наполнившееся для нее новым смыслом слово. — Мон фис… — И сложила фразу: — Бонжур… мон фис!..
Между Янкой и Златом тоже происходила в это время поучительная беседа.
— Не греет, да светит — что такое? — спрашивала Янка.
— Огниво? — отзывался Злат и вытирал взмокший лоб платком.
Янка щурила глаза:
— Нет!
— Глаз кошачий?
— Почему — глаз? — сплевывая черешневые косточки, смеялась Янка.
— Ночью светит… Янка! — взмолился Злат, показывая платок, весь стянутый узлами. — Я уже шесть раз отгадал, и вот еще — два… Человек не камень, терпит, да и треснет!
— А уговор — дороже денег! — отвечала Янка. — Отгадаешь столько загадок, сколько платок узлов вместит, — еще раз поцелую. Лучше смекай.
— Доспех? — безнадежно спросил Злат.
— Нет! — веселилась Янка. И даже печальный рыцарь Ромуальд, ехавший неподалеку, прислушивался к их разговору с подобием улыбки.
И к вечеру жара не унялась, только дорожная пыль все гуще оседала на возах, конях и одеждах путников.
Анна ехала теперь в повозке; опершись локтями о мех, она читала толстое, с жемчужным шитьем и золотыми застежками Евангелие. Рядом с прежней беззаботностью сидела Янка, только теперь ее рот и руки нашли другое занятие: она грызла подсолнухи. Даниил следовал за повозкой на лошади.
Скрипели колеса, дремали воины в седлах. Блестело неподвижное закатное солнце на шлеме Ромуальда.
Бенедиктус подъехал к Даниилу, и их кони пошли рядом.
— Восьмой раз вожу послов на Русь — и никогда дорога не была такой спокойной, — сказал Бенедиктус. — Печенеги поумирали от жары, а разбойники лежат в тени и не помышляют о разбое. Благодать. «Чему печалиться слуге, когда подкован конь, — пропел Бенедиктус, прихлебнув из фляги. — И близок дом, где в очаге всегда горит огонь…» Но тебя, я вижу, ничего не радует. В унынии — грех.
— Всяк радуется своему и по-своему, — отозвался Даниил.
— Тоже правда! — воскликнул Бенедиктус, довольный, что выпала возможность поболтать. — Отпустим же им грехи — завистникам, гордецам, корыстолюбцам — и оставим им их радости! Кесарю — кесарево. А Бахусу — бахусово! Ибо, когда я пью, я добр, а из этой позиции еще интереснее наблюдать, что есть человек.
Даниил слушал вежливо, но не для диспута были его мысли, и далеки они были отсюда.
— Сего никому не дано знать, кроме Создателя, — кротко ответил он.