Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
— Особа будет, — недолго подумав, кивнул согласно князь и приказал: — Янку!
«Янку, Янку…» — тотчас зашелестело среди княжьей свиты, протопали шаги, шевельнулись стенные ковры, раскрылись двери, обнаружив суету в сенях, — и спустя минуту запыхавшаяся Янка явилась в гриднице пред княжьи очи.
При виде черноглазой красавицы Бенедиктус заметно оживился, епископ же оглядел ее весьма кисло и неуверенно кашлянул:
— Пусть ваше величество простит нам нашу настойчивость… но нельзя ли при этой особе… иметь еще одну охранительную особу, ибо… Ибо…
— Можно, — понятливо согласился князь и, подмигнув
За переговорами был пир, венчавший их успех, и закончился он, когда на улице уже стемнело, и в греческом подворье тускло засветились занавешенные окна.
Митрополит Феопемпт вошел в свою мраморную горницу, сердито поставил в угол черный кипарисовый посох и опустился в кресло.
Чуть улыбаясь насмешливыми губами, Халцедоний смотрел на митрополита:
— Догадываюсь, что русский архонт не внял совету власти духовной?
Феопемпт отметил недружелюбным взглядом его улыбку.
— Условия брака уже оговорены… Не хочет Ярослав слушать наших советов.
— А может быть, ты плохо советовал, отче? Ты напоминал ему о карающем греческом огне?
— И о греческом огне, и об адском пламени… — Митрополит устало махнул рукою. — Легко тебе говорить, Халцедоний: вчера ты плел свои сети в Месопотамии, сегодня — на Руси, а завтра уплывешь обратно в Константинополь. Пожил бы здесь… всюду безверие и гордыня, пьянство и похоть, в домах гусли и скоморохи… Даже иноки одолеваемы плотскими желаниями!.. грешно возлюбив княжен своих. Оставь меня, патрикий, я смиренно служу одному Богу, политика — не мое дело!
Глаза Халцедония холодно блеснули.
— Политика священной Византии, — произнес он, — дело каждого из ее подданных.
— Это истинно, — поспешил согласиться Феопемпт.
— И сам Бог нам не простит, если упустим случай напомнить архонту, как губительна гордыня. — Халцедоний поднялся и по своему обычаю, как делал всегда, когда был возбужден, закружил по горнице. — Если Ярославу не страшны ни греческий огонь, сжигающий его суда, ни адское пламя, сжигающее душу, — у греков есть другое оружие! Незримое, как угар, нежданное, как нож в спину, медленное, как яд, верное, как смерть. Древнее, как мир, и я, Халцедоний, сам — это оружие!
Халцедоний выпил кубок вина и, довольный собой, совершив последний круг по горнице, вернулся на ложе.
— И большое приданое выторговали франки? — спросил он, легко перейдя с пафоса на обычную речь.
— Не менее чем на тридцать тысяч динариев…
Халцедоний щелкнул языком.
— Что она, так нехороша собой, юная княжна?
Феопемпт пожал плечами.
— Ей нет еще семнадцати… и росла она с братьями — кто мог разглядеть в ней красоту?
— Но как же… — начал было Халцедоний и вдруг смолк, осененный мыслью, от которой замер, словно в хищной стойке. — Постой… а о каких же иноках, одолеваемых плотскими желаниями, ты говорил сейчас?..
Жара стояла в Константинополе, и казалось, что Священный дворец плывет в знойном воздухе, и не спасали ни близость моря, ни тень садов, ни бьющие повсюду фонтаны, ни опахала, ни прохладное вино. Одни павлины как ни в чем не бывало бродили по аллеям, распускали хвосты, и солнце отражалось в их блестящих перьях.
Логофет
— «…на условие епископа включить в приданое мощи святого Климента русский архонт ответил отказом, однако согласился дать за дочерью семнадцать слитков чистого золота, каждый стоимостью в триста динариев, двадцать пять золотых и серебряных сосудов ромейской работы..»
— Нагло захваченных Владимиром в Херсонесе, — заметил Лихуд. — Продолжай.
— «…а также мехов и монет в количестве неустановленном. В настоящее время посольство с ценностями и дочерью архонта приближается к границе Польши и, когда мое донесение достигнет ушей благочестивого василевса, пересечет ее. — Нотарий откашлялся. — Побуждаемый к действию необходимостью использовать некоторые, ставшие мне известными обстоятельства, дабы строго вразумить архонта, возомнившего себя равным багрянородному василевсу, жду указаний срочно отправиться…»
Лихуд поморщился — сипенье нотария стало ему невыносимым — и протянул руку за свитком. Пробежал его до конца и задумался.
— Платье, — приказал Лихуд и встал. Тотчас двое веститоров накинули на него алую тунику и лорум. — А ты ступай и расскажи этериарху, сколько ты выпил сегодня холодного вина.
— Благочестивый Лихуд! — в ужасе упал нотарий на колени, но возникли двое стражников и мгновенно уволокли его.
Лихуд двинулся по саду. Юного императора Константина Мономаха он увидел издали, среди цветов и прекрасных женщин. Василевс, хохоча, ловил ртом виноградные ягоды, которые также со смехом бросали ему красавицы. И сам он был разодет ярко, как женщина, и напомажен, и Лихуду показалось, что до него даже издали доносится от василевса запах тончайших духов.
Он остановился, подумал и повернул обратно. Слуги в той же отточенной последовательности сняли с него лорум и тунику, и Лихуд опять лег.
— Нотария, — приказал он.
— Нотарий только что ослеплен, — доложил веститор. — Но приказу этериарха.
Лихуд снова недовольно поморщился.
— Но мне теперь нужны его глаза, а не голос. Пришлите зрячего.
Спустя мгновение явился другой нотарий и уселся наготове с восковой дощечкой.
— «Святейший император, — продиктовал Лихуд, — рассмотрел… рассмотрел, — повторил он, — эпистолию своего тайного посланника и резидента Халцедония и повелевает указанному Халцедонию приступить к осуществлению предложенного им плана. Июня 27 дня, 3 индикта, 6556 года, исходящий номер семь. Логофет Лихуд». Гонца к Халцедонию, — добавил Лихуд, — послать немедля на самой быстроходной хеландии.
И в Польше то лето было сухим и жарким.
Посольство медленно двигалось на запад по дороге, едва заметной среди пожженных солнцем трав.
Впереди, как всегда, трусил на муле епископ Роже, за ним ехали Бенедиктус и рыцари. Со скрипом тянулись телеги с припасами и провиантом, их, никем не понукаемые, тянули коротконогие степные лошадки. Зато третий возок был затянут паволокой и окружен плотным строем пеших воинов. Иногда на ухабах в нем глухо позвякивал металл, и лица воинов становились тогда еще суровее от сознания высочайшей ответственности.