Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
— Пароходом до Нагасаки… — рассказывал швейцар. — Затем тур по стране. Остановки по вашему желанию, сэр. Своеобразный местный транспорт. Памятники старины. И недорого — всего две тысячи долларов.
Экран погас.
— Понятно… А если… сюда… — указка проделала замысловатый путь и остановилась возле Анадыря.
Швейцар удивленно посмотрел на Алексея и перевел.
Управляющий заговорил, разводя руками.
— Он говорит, что это очень сложно, сэр… — переводил швейцар. — Прямого сообщения нет… Придется совершить кругосветное путешествие: Сидней —
— Только потом? — уныло переспросил Алексей. — Ну а русские пароходы… сюда заходят?
— Бывают… торговые. Раз, ну два в год…
Алексей секунду помолчал, а потом кивнул на экран.
— Еще разок Нагасаки покажите…
Свет погас. Замелькали кадры. А когда снова стало светло, разборчивого посетителя в кресле уже не было…
«Расписка. Дана сия в том, что заимообразно взял из народных денег 15 (пятнадцать) долларов на обмундирование. С обязательством вернуть подписуюсь. Алексей Глазков (согласно мандата)».
Алексей сложил расписку вчетверо и спрятал за пазуху.
Бородатый швейцар опустил жалюзи на витринах Бюро путешествий, проверил замки и, не спеша, направился по улице.
— Скажите, пожалуйста… — услышал он за спиной тихий голос. — А если на палубе… до Европы сколько стоит?
Швейцар обернулся.
— А, неутомимый путешественник! Алексей кивнул.
— Послушайте, юноша, — швейцар приблизился к нему. — Я не спрашиваю, как занесло вас сюда и что тянет обратно, — но вы действительно хотите вернуться в Россию?
— Очень хочу, — признался Алексей. Лицо швейцара к этому располагало.
— Денег у вас нет, документов, полагаю, тоже?
Алексей в ответ только вздохнул.
— Тогда, мой дорогой, у вас есть только один путь. — Швейцар полез в карман, вытащил бумажник, из него какую-то картонку. — Это членский билет Союза моряков. Чужой, разумеется, но он очень помог мне в моих странствиях. Правда, из России — сюда…
Алексей протянул руку.
— Минуточку… Но прежде, юноша, дайте мне слово, что и Москве у Иверской закажете молебен по родителям моей супруги.
Алексей помолчал. Потом решился.
— Честное слово!
— Это поминальник… Вот членский билет… и я вам расскажу, как им пользоваться. — Швейцар улыбнулся Алексею грустно и доброжелательно. — Все мы тут, без родины, сироты, и кому, как не нам, помогать друг другу!
— Сингапур!
Алексей, спавший на скамейке, открыл глаза и в первую очередь пощупал, на месте ли пояс.
Мимо него, опережая и отталкивая друг друга, бежали люди.
Они спешили к крыльцу конторы, где стоял чиновник в морской фуражке с листком бумаги в руках.
Отобрав шесть человек, чиновник что-то крикнул остальным, и те понуро разбрелись по своим местам.
Сквер, в котором Алексей провел ночь, оказалась биржей безработных матросов. Белые, черные, желтые, в тельняшках и робах, с узлами и сундучками — они заполняли все пространство перед
— Бомбей! — раздалось снова.
Теперь Алексей уже более внимательно наблюдал за происходящим. Человек в фуражке отсчитал еще пятерых — и они исчезли за дверью.
— Шанхай!
Опять перед Алексеем замелькали тельняшки и сундучки. Он вскочил и присоединился к бегущим.
Но маленький злой китаец, оглядев на ходу элегантный костюм начальника Чукотки, немедленно отпихнул его в сторону.
Стал моросить дождь, наступала осень.
Осторожно переступая лужи, по улице шествовал человек в лаковых башмаках, строгой черной тройке, цилиндре зонтиком.
Он шел мимо сквера, мимо конторы, где по-прежнему теснились безработные матросы.
Для многих биржа давно стала вторым домом: одни спят здесь же возле забора, другие играют в кости, третьи закусывают.
Владелец цилиндра равнодушно поглядывал на этот табор. И вдруг он остановился.
— Начальничек!..
Не скрывая ликования, Тимофей Иванович Храмов оглядывал жалкую, потрепанную фигуру Алексея.
— Ан не помогли храмовские денежки-то!.. Говорил— пропадешь один! Все профукал! Это тебе не социализм строить!.. Ай-яй-яй… И до какой же ты жизни дошел!..
— Живу не жалуюсь, — хмуро буркнул Алексей, испуганный и несколько озадаченный великолепием бывшего арестанта.
— Еще бы — жаловаться!.. У тебя ж миллион!.. — хохотнул Храмов. — Пароходик-то не твой, случайно? — кивнул он на белый лайнер, видневшийся за решеткой порта и, вдоволь насмеявшись, продолжал: — Бог-то правду видит! Храмова ограбил! Оружие к нему применял! Да ладно… — Храмов великодушно махнул рукой. — Мести нет в сердце моем, живи себе как есть, в дерьме!
Поняв, что опасность миновала, Алексей кивнул на храмовский цилиндр:
— А вы, значит, и без миллиона в эксплуататоры вышли?
— Роптать грех, — отозвался Храмов, снял цилиндр, протер его платком. — Дело свое имею… Теперь уж надежное… Храмов вздохнул и водрузил цилиндр на голову. — Однако неприлично мне с тобой на виду трепаться, да и некогда…
— Ну и мне некогда! — заявил Алексей, спеша присоединиться к бегущим. — А мировая революция — она до вас и здесь докатится!..
— Будь здоров, начальник!.. — крикнул Храмов. — Чтоб тебе сдохнуть, грабитель!.. — добавил он с неожиданной яростью.
Храмов пересек площадь, его нога ступила на подножку ландо, сам Храмов опустился на мягкое сиденье, руки в перчатках взялись за элегантные вожжи, зацокали по мостовой копыта и… неуклюжий катафалк, с черным лаком которого сливалась черная фигура Храмова, восседавшего на облучке, медленно пополз по площади.
А у конторы шла своя жизнь.
— Сидней! — крикнул чиновник.
Толпа ринулась на штурм. Теперь первым бежал Алексей.
На экране снова глобус.
Посередине пунктирной линии, протянувшейся через океан, — символическое изображение пароходика и надпись «Сан-Франциско — Сидней».