Перстень Тамерлана
Шрифт:
А сегодня с утра самого пошла хозяйка Зульман к муфтию за советом. Стоит ли заявлять о пропаже? Муфтий подумал-подумал да и сказал, что о грабеже сем предерзком пускай уж сам хозяин-бек по приезде заявит, коли будет на то его высокая воля.
– Так пока и не заявили, однако муфтий приметы разбойников записал со всей тщательностью. – Фарраш, поклонившись, ушел.
– Записал со всей тщательностью, – передразнил его Раничев. – Вот волки тряпочные!
Он снова улегся – по велению бека ни к каким работам его не привлекали, как под страшным секретом поведал Халид – боялись. Слухи о том, что пленный урусут – предсказатель и черный маг, не хуже магрибских, ходили по дому с первого дня прибытия Ивана. Обстоятельство сие имело две стороны, как хорошую – лежи себе сутками напролет, бей баклуши да в носу ковыряй, красота! – так и плохую – со скуки можно было умереть, если б не тот же Халид да не Тайгай. Пользуясь частыми отлучками домоправителя Нусрата – тот нашел-таки себе
Когда слуга уходил, Раничев заваливался на ложе и думал. Размышлял о том, правильно ли поступил, не воспользовавшись предложением Тайгая и не убежав тогда, во время похищения Евдокси? По здравом размышлении решил, что – правильно. Ведь ему нужна была встреча с Тимуром, хотя бы в качестве предсказателя, Энвер-бек ведь вполне может это устроить, да и устроит, наверное, уж всяко не выдержит, похвастается. А убежав, в качестве кого он может оказаться перед очами эмира? Только лишь в качестве пойманного разбойника, которого, вполне вероятно, сразу и казнят. Нет, следовало набраться терпения и ждать. Плюс ко всему говорили, что в родные места вернулся и Абу Ахмет – человек со шрамом, к которому у Раничева накопилось ну очень много вопросов. Свидеться бы… Ну, Бог даст… Пока же, чтобы не терять зря время, Иван совершенствовал язык и учился обычаям. Всяких мелочных бытовых регламентаций в исламе хватало! Вот взять хотя бы еду. Казалось бы, куда проще? Ан нет! Одни кушанья надо было всегда есть сначала, другие – потом, нельзя есть на ходу, резать лепешку ножом – только ломать, дуть на горячую, держать кусок или чашу левой рукой – она считалась нечистой. Перед едой, несомненно, молиться, как и после оной. Не употреблять в пищу свинины и прочее… Раничев уж махнул рукой – все равно все не запомнишь, да и не собирался он переходить в мусульманство, не было что-то особой охоты.
Поначалу тревожился – как там Евдокся? Потом уж, после визита Тайгая, несколько успокоился. По словам ордынца, с девушкой все было в порядке. Жила себе, не привлекая никакого внимания, в дальней майхоне, как могла помогала хозяевам – те были довольны. Иван – тоже. Снова похвалил себя за предусмотрительность, за то, что отказался тогда убежать. Евдоксю-то никто и не искал, потому как вовсе не нужно то было заинтересованным лицам. Старуха Зульман наверняка обрадовалась – украли и украли, меньше потом хлопот с тем, что девица оказалась недевственной. Толстому домоправителю Нусрату вообще до девиц никакого дела не было, он и не совался-то никогда в дела гарема. А если б Раничев убежал, наверняка пошли бы разбирательства, догадки разные нехорошие – старуха Зульман умна, мегера, факты сопоставлять умеет. По ночному нападению тоже, поди, сопоставила… Только невыгодно ей было глубоко копаться – так-то она героиня, драгоценности от татей спасла да хозяйских жен – а ну как пленник бы исчез? Кто не углядел? А тот, кто за главного в доме оставлен, – домоправитель Нусрат и она, Зульман. Вот как было бы! А так…
Прошел зимний месяц рамазан, месяц поста, когда правоверным разрешается есть только ночью, наступил шаваль – месяц весны, потеплело в воздухе – Ивана уже выпускали на двор – решились-таки наконец, – поручая работы, требующие физической силы. Замена поддерживавших галереи столбов – знакомая работенка! – разгрузка мешков, что привозил на арбе с рынка самолично домоправитель Нусрат, и прочее. Дни постепенно становились длиннее, все чаще дул теплый ветер, очищая от белых облаков ярко-синий свод неба. Жители Самарканда ожидали скорого возвращения повелителя.
Ждали хозяина и здесь, в доме. И больше всех – Раничев. Волновался даже – как-то оно там все сложится?
Энвер-бек возвратился неожиданно, хотя и ждали его давно. Приехал уже ближе к ночи, с верными нукерами-воинами, а на следующий день, после полудня, вернувшись из дворца, велел позвать в свои покои пленника.
Явившись вслед за толстым Нусратом, Иван низко поклонился беку. Тот кивком головы отпустил домоправителя, подкрутил левый ус:
– Ты помнишь свое предсказание, гяур?
Раничев кивнул. Понял уже, о каком предсказании напоминает турок. Конечно же, о поражении султана Баязида!
– И, когда будет надо, осмелишься повторить это перед очами светлейшего эмира Тимура?
– Конечно, – твердо отозвался Иван.
– Якши.
Энвер-бек удовлетворенно кивнул и затянулся кальяном. Тут только Раничев и заметил оправленный в золото стеклянный кувшин с благовониями и какой-то синеватой жидкостью. Густые клубы дыма, вырываясь из него, попадали в узкую трубку, которую турок то
О, как много отдал бы сейчас Раничев за одну лишь затяжку. А ведь, казалось бы, совсем забыл про курево…
– Что молчишь, раб? – вывел его из транса повелительный голос бека. Оказывается, тот уже что-то спросил.
– Не понял вопроса, – тихо ответил Иван.
– Слуги говорят, ты умеешь играть на многих инструментах, – прищурившись, повторил бек, недовольно раздувая ноздри. – Это так?
– Так, – не особо раздумывая, кивнул Раничев. – Только надо еще немного освоиться.
– Я велю принести тебе чанг. – Турок снова затянулся дымом. – Осваивайся, когда не будет неотложных работ. А теперь ступай…
Иван, поклонившись, вышел.
Вечером – после того как он, умаявшись на очередной разгрузке, уже засыпал – Халид принес чанг: струнный музыкальный инструмент, похожий на лютню. Раничев попробовал пальцами струны… звучало неплохо, почти как соло-гитара или индийский ситар.
Фарраш не уходил и молча смотрел на него.
– Я говорил о тебе беку, – спохватился Раничев. – Но толстый Нусрат еще слишком силен. Жди, придет еще твое время.
Так же молча кивнув, слуга удалился.
Вечером Ивана вызвал к себе хозяин. Вместе с чангом.
– Играй!
Поклонившись, Раничев уселся на ковре, подложив под себя ноги. Бек был не один – трое гостей в богатых, шитых золотом одеждах непринужденно расположились вокруг уставленного кувшинами и блюдами с яствами синего коврика. Старик с угрюмым худым лицом и двое – помоложе, но тоже не очень-то молодые, так, лет по сорока, вряд ли больше.
Беседа шла на фарси; это язык Раничев знал куда хуже тюркского – понимал лишь с пятого на десятое, но тем не менее примерно догадывался, о чем шла речь. Говорили о женщинах, о каких-то «изысканно красивых пери», ели, шутили, смеялись, уже перестав обращать внимание на музыканта, тихонько пощипывавшего струны сладкозвучного чанга. Наигрывая что-то напоминающее «Лестницу в небо», Иван украдкой разглядывал гостей. Старик, похоже, был там самым знатным – бек аж изгибался в усердии, подавая ему лучшие куски. Двое других тоже усердно внимали каждому слову «достопочтимого мирзо Омар-бека», как называл старца хозяин. Речь постепенно зашла об эмире, Раничев хорошо расслышал слово – «Тамир», «Тамер», «Тамаер-ланг». Что именно говорили гости – Иван так и не расслышал, не все пока понимал, да и музыка…
Под конец вечера он даже удостоился скупой похвалы хозяина.
– Можешь взять себе остатки кебаба, – милостиво разрешил тот. Иван не побрезговал – кормили в доме бека плоховато – лепешка да жиденькая похлебка из чечевицы.
– Завтра я беру тебя с собой к мирзо Омару, – на прощание сказал ему турок. – Ему понравилась твоя игра. И ты будь готов.
– Всегда готов! – по-пионерски ответил Иван.
Он собрался после обеда. Совершил омовение, облачился в новый, подаренный хозяином халат – бежевый, с синим узором, подпоясался зуннаром, специальным поясом для иноверцев, расчесал бороду и, закинув за плечо чанг, вышел во двор. Там уже собрались слуги и воины, ожидавшие появления бека. Тот не заставил себя долго ждать, появившись, легко вспрыгнул в седло рыжего скакуна, поправил прицепленную к поясу тяжелую саблю, больше напоминавшую пиратский тесак. Бек был красив: черноусый, поджарый, с белым тюрбаном на голове, он держался в седле как влитой, поверх длинного сиреневого одеяния с застежками до пояса был накинут желтый шелковый плащ, переливчато блестевший в лучах яркого солнца. Вслед за беком со двора выехали несколько воинов – свита – да пара слуг побежали рядом, в том числе и Раничев с чангом. Он с любопытством вертел головою – насиделся уже в доме бека, словно в тюрьме. О, величественнейший город, украшение вселенной! Самарканд вновь надавил на Ивана своим потрясающим великолепием, дворцами, мечетями, минаретами, толкотней и шумом улиц, пряными ароматами рынка Сиаб, мимо которого пронеслась кавалькада Энвера. Раничев едва не упал, залюбовавшись каким-то покрытым затейливой резьбой строением с великолепным ярко-голубым куполом, потом уж стал осторожнее – поглядывал хоть иногда под ноги. Разноязыкая речь доносилась со всех углов: тюркский, фарси, даже русский и, кажется, итальянский… Куча народу толклась вокруг вроде бы без всякого дела, особенно многолюдной была площадь, куда всадники Энвер-бека выехали, завернув за угол мечети Хазрати Хизр. Со слов Халида Иван уже знал, как она называется. Людей здесь было море! Приходилось не то что проезжать, протискиваться между ними. И похоже, никто здесь ничем не торговал, а может, Раничев этого просто не видел, оглушенный шумом толпы. Где-то впереди вдруг затрубили трубы – гнусаво и повелительно громко; наверное, глашатаи зачтут сейчас какой-нибудь указ эмира. Азартно загалдев, толпа расступилась… Кавалькада Энвер-бека тоже замедлила ход, а затем и остановилась, пропуская кого-то.