Перстень Матильды
Шрифт:
Поведение барона Розена в какой-то степени роднило его с бароном Мюнхгаузеном. Но мадам Ара, не давая нам вникнуть в суть этих превращений, перешла к делам более существенным. Ее интересовала военная карта Турции, которую она просила выслать незамедлительно в любой из двух адресов: синьориты Розанжелы в Италии или норвежского фермера Ганса Холлера.
Но в «Шубе» думали не только о делах. Там позаботились и о том, чтобы сделать нам приятный сюрприз. Оказывается, выслать карту нам предлагалось не безвозмездно, а за определенную мзду в размере десяти западногерманских марок, которые
— Десять марок! — воскликнул «Ягуар-101». — Сколько же это процентов от тридцати сребреников?
— Сколько процентов, я не знаю, — сказал «Ягуар-102». — Но до сих пор мне казалось, что на подрывную работу там ассигнуют куда больше! Видимо, «Шубе» крепко подрезали финансы!
Деньги для обитателей Зоссенхайма всегда являлись предметом вожделения, были их больным местом. «Шуба-3» всегда подозревал, что его обманывает «Шуба-2». Тот, в свою очередь, недоверчиво поглядывал на «Шубу-1». Фунты, доллары и марки являлись тем самым яблоком раздора, перед которым оказалась бессильной даже «молекулярная теория».
Нам захотелось наступить «шефам» на любимую мозоль. Составив широкую программу нашего материального вознаграждения, мы отправили ее сразу в два адреса — итальянской синьорите Розанжеле и норвежскому фермеру Гансу Холлеру.
Ответ не заставил себя ждать.
— Ваши замашки достойны удивления! — восклицала мадам Ара. — Деньги — это еще не все. Главное — идея. И потом мы собирались выслать вам пачку жевательной резинки. И не местной, а настоящей — заокеанской! В общем-то гонорар, конечно, символический, но не в нем дело…
— Карта настоящая, а гонорар символический! — вертели мы носом.
— Тогда можем вам выслать еще модный клетчатый пиджак, — соблазняла нас мадам Ара. — Его можно носить с любыми брюками!
— Не хотим пиджака! — упирались мы. — Давайте говорить о банковском счете!
Наша несговорчивость явно ставила под удар репутацию непревзойденного мастера по обработке молодых умов. Даже державшийся в стороне от политики распорядитель финансов «Шубы», бухгалтер Вернгоф, к которому она обратилась за субсидией, не мог удержаться, чтобы не сделать в адрес Ширинкиной колкого замечания.
— Что-то вы в последнее время, мадам, — многозначительно глядя на нее поверх пенсне, сказал он, — все чаще заговариваете о деньгах. Сколько марок я вам вчера выдал?
— О майн гот! — оправдывалась Ширинкина. — Те деньги были на акцию «Епископ», а эти на акцию «Семинарист»…
— Знаю я эти ваши акции, — безнадежно махнул рукой умудренный жизнью бухгалтер. — Можете мне поверить, что этот юнгер герр с красной рожей никакой не епископ, а самый обыкновенный бабник. А теперь у вас еще и семинарист! И вообще вы, по-моему, чересчур ударились в религию!
Задетая за живое, Ширинкина взялась за дело с удвоенной энергией. Она старалась убедить нас, что их филиал существует исключительно на добровольные пожертвования. Поэтому все те, кто помогает организации, не только не думают ни о каком материальном вознаграждении, но и сами оказывают
«Баронесса О. Штромберг — 100 марок.
С. Бодягин — 50 марок.
В. Афендульев — 30 марок.
Свободный чех — карманные часы «Павел Буре».
Русский из Италии — 40 марок.
Сын казака — 5 марок и настоящую казачью папаху».
При этом мадам недобросовестно умалчивала о субсидиях, получаемых еще от одного жертвователя — Центрального разведывательного управления.
Подобное поведение Ширинкиной выглядело мелким, недостойным случая стяжательством. Но мы решили не давать ей спуску и принялись изображать из себя матерых хищников.
«Современный молодой человек, — писали мы, — это не какой-нибудь фон-барон, а здоровый волк. Ему нужны деньги, и об этом не следует молчать. Жаль, что вы этого до сих пор не поняли и ведете себя необдуманно и стихийно. В общем, занимаетесь какой-то самодеятельностью, которая никогда не приводила к успеху. Для того чтобы впредь нам действовать согласованно, давайте кончать разговоры и переходить к делу…»
Ощущавшие трепетное уважение к людям с волчьей хваткой главари «Шубы» восприняли такую постановку вопроса с одобрением.
— Мне эти ребята определенно нравятся! — объявил шеф «закрытого сектора» Романов. — Кстати, кто дал этой молекуле кодовое название «Сокол»?
— Я! — с английской чопорностью шаркнул ногой старый служака «Интеллидженс сервис» Околович!
— О’кэй! — одобрительно кивнул головой шеф «закрытого сектора».
Прошедший британскую школу Околович без лишних разглагольствований взял наш меморандум и принялся его препарировать. Вскоре в одном из очередных номеров невзрачного нелегального листка появилось сообщение. Оно гласило:
«Секретный корпункт «Сокол». От нашего московского корреспондента. Автору 20 лет.
Мы, современная молодежь, достаточно хорошо поняли, какие задачи ставит перед собой НТС и какие требования он предъявляет нам. Жаль, что пока все идет стихийно и неорганизованно и еще не привело нас к конечным успехам. Для того чтобы добиться успеха, надо кончать разговоры и переходить к действиям…»
Желая поощрить наше сотрудничество, «Шуба» вскоре уведомила нас, что наше продвижение по службе идет успешно. Теперь мы не только тайные агенты, но еще и секретные корреспонденты. На наш текущий счет в солидном иностранном банке начислен повышенный гонорар в размере пятнадцати марок. Кроме того, нам выслана ценная бандероль.
«Все остальное зависит от вас, — писала мадам, — постепенно ваши накопления будут расти, и со временем вы можете оказаться обладателями значительной суммы. А с деньгами на Западе можно сделать многое…»
В качестве вещественного доказательства тех благ, которые сулил Запад, перед нами лежали присланные из Франкфурта-на-Майне две пластинки с новейшими шлягерами, пачка жевательной резинки и портрет американской кинозвезды Одри Хэпбэрн.
Мы привычно схватили утюг и прогладили обратную сторону фотографии. Из-под утюга полезли знакомые грязно-желтые буквы.