Персиковый сад

Бородкин Алексей Петрович

Ладонь профессора с грохотом опустилась на стол. Стопка бумаги покачнулась, будто сомневаясь, следует ли ей рассыпаться по полу, или уровень гнева для этого недостаточен.

Щёки Вовы Аспиранцева покрылись пятнами, глаза заволокло слезою. В сущности, это был добрый старательный учёный. Он щепетильно вёл записи, планомерно продвигался в экспериментах

вперёд… до самого провала. Ему не хватало самой малости: чутья (этого божественного поводыря) и толики авантюризма. А именно эти качества отличают одарённого учёного от ремесленника-подёнщика.

Увидев слёзы, учитель смягчился.

– Ну… будет тебе, Владимир! – профессор погладил ученика по плечу. – Я вспылил, прости. А впрочем, теперь это не имеет значения. Нашу лабораторию закрывают. Н-да-с! Формулировка самая тривиальная: "За недостатком финансирования". Фью-ить! – профессор сделал рукой жест, напоминающий движенье женских ног в кордебалете.

Вдоль стен стояли аквариумы, в них обитали подопытные земноводные. Присутствовали весьма занятные экземпляры. Профессор с тоской посмотрел на пятнистого древолаза, которого он добыл с огромным трудом и нервами.

– Ставку зарезали подчистую! Меня на пенсию, тебя…

Только в это мгновение профессор сообразил, что для Владимира Аспиранцева это катастрофа. Малоприспособленный учёный всю свою жизнь существовал за счёт голых гадов. И решительно ничего не умеет, кроме как наблюдать и делать записи.

"Ничего! Жизнь научит! – убедил себя профессор. – Он ещё молод. Разовьётся в полноценный организм".

Учитель хмыкнул и посоветовал ученику взять отпуск.

– Поезжай-ка ты в Крым.

– Зачем? – уточнил Аспиранцев.

– Во-первых, отдохнёшь, а во-вторых, переждёшь эту кутерьму. Они, – профессор категорически взмахнул указательным пальцем и ткнул им в потолок, – полагают, что государство может существовать без зоологии! – Голос понизился до шепота: – Так вот это – заблуждение!

Аспиранцев согласно потряс головою, и походил в этот момент на

старую лошадь, которая услышала о живодёрне и согласна на всё, лишь только бы только отодвинуть от себя это слово. Володя спросил о земноводных, об оборудовании, о книгах – профессор махнул рукой: "Никому это не нужно. Гадов, вероятно, усыпят газом, а книги… бери, если что-то необходимо. Спишем… как-нибудь".

Заметив волнение в глазах ученика, профессор спросил, не собирается ли Володя продолжать исследования? На что получил высокопарный ответ, что Аспиранцев останется учёным до гробовой доски. И даже дальше!

– Не торопитесь с этим, голубчик! – уважительно откликнулся профессор. – Гробовые доски и прочая метафизика… В загробный мир не бывает опозданий.

И разрешил взять цейсовский микроскоп, под его личную ответственность.

Аспиранцев поблагодарил, собрал стопку книг, перевязал их бечевой. В деревянный ящик из-под винных бутылок, одолженный в гастрономе, уложил микроскоп и личные вещи. Уже из дверей, прощаясь, спросил о бюсте Павлова, что стоял на тумбочке у центрифуги.

– Бери, – махнул рукой профессор. – Один чёрт всё прахом пойдёт! А тебе он нужнее… продашь в трудную минуту.

Профессор сказал, что такой бюст на блошином рынке непременно дадут трёшницу. Непременно!

Дальнейшая судьба Аспиранцева сложилась точно так, как и предполагал профессор. Володя перетащил домой (он жил один в трёхкомнатной квартире по Чистому переулку) банки с подопытными жабами, настроил свет и подогрев. Квартира имела замечательно-герметические окна, а потому сквозняки не беспокоили живность. Около трёх месяцев он продолжал наблюдения и даже вскрыл двух вульгарных жаб, потом неожиданно для себя обнаружил, что деньги кончились, а источников пополнения нет. После трёх дней голодных раздумий, Аспиранцев решил сдавать одну из комнат, а чтобы пополнить обеденные суммы сегодня же продать бюст великого физиолога.

Конец ознакомительного фрагмента.